Книга История Деборы Самсон, страница 165 – Эми Хармон

— Но ваше тело реагирует так на всех женщин? – потрясенно выдавила я.

— Нет. Не на всех. Но опять же… такого никогда прежде не случалось по отношению к товарищу. Я преклоняюсь перед многими. Некоторых люблю. Кого-то даже боготворю, считаю героями. Генри Нокса, генерала Вашингтона, Натаниэля Грина. Я смотрю на них с восхищением, а восхищение в чем-то напоминает влюбленность. Но никогда прежде мне не хотелось овладеть другим мужчиной, не хотелось попробовать его губы на вкус.

Я чуть не застонала в голос, а он отвернулся, чтобы уйти.

— Я думала, что поцелуи будут мне ненавистны, – быстро призналась я.

Он замер:

— Почему?

Я помотала головой. Это нельзя объяснить.

— Потому… потому что… мне казалось, поцелуй означает зависимость. И власть. Я не знала, что буду чувствовать это.

— Что именно?

— Я словно лечу… и преображаюсь… и я свободна. И я никогда не думала, что буду хотеть… – Я замялась, подыскивая верное слово.

— Хотеть – чего? – переспросил он мягко.

— Хотеть… вас. Вас всего, целиком. Мое тело томится по вашему телу. Кожа жаждет вашей кожи. Губы хотят касаться ваших губ. Мне ничто не претит. Ничто не кажется неприятным. Если честно, мне ничего в жизни еще не хотелось так сильно.

Он улыбнулся, такой широкой, свободной улыбкой, что мне показалось, он надо мной смеется. Я закрыла лицо руками, но он отстранил их от моих щек, по-прежнему сияя улыбкой. А потом он снова поцеловал меня, жадным, пламенным ртом, обхватил мою спину руками, прижал к себе мои бедра, и все смущение, которое еще оставалось во мне, рассеялось. Мы опустились на одеяла, которые я расстелила раньше, он целовал меня, и мои глаза больше не открывались, губы не смыкались, а тело гудело, как однострунная лютня. Наконец я взмолилась о пощаде.

— Что такое это желание? – задыхаясь и дрожа, выговорила я. – Помогите мне, Джон.

Я не могла двигаться – и не могла успокоиться. Не могла вдохнуть или выдохнуть. Он отыскал биение у меня под одеждой, то самое место, откуда по телу расходилось волной вожделение, а когда я стала вырываться, сама не своя от возбуждения, он крепко прижал меня к себе, не отрываясь от моего рта. Мне казалось, я пребываю в свободном падении, а затем взмываю вверх и лечу, вопреки силе тяготения. Это длилось несколько минут, пока я не почувствовала чудесное, спасительное приземление.

Тогда он выпустил мое тело, словно лишенное и костей, и чувств, и бросился вон из палатки, в черную пустоту.

* * *

Вечером накануне прибытия в Филадельфию генерал был так изнурен, что мы клятвенно пообещали не приближаться друг к другу, и я свое слово сдержала – но он нет.

— Я чувствую ваш взгляд, – пробормотал он.

— Не может быть.

— Так и есть. И это меня будоражит.

— Я закрою глаза.

— Это не поможет. Выменя будоражите. – Он повернулся на бок и в темноте очертил мой профиль, проведя кончиком пальца мне от лба к сердцу. Когда его пальцы скользнули к моей груди, он отдернул руку, громко втянул воздух сквозь сжатые зубы и перекатился на спину, дрожа, как свернувшаяся кольцами змея.

— У меня есть план, – объявил он.

— Поэтому-то вы генерал. У вас всегда наготове план.

Я хотела его успокоить, но он сжал зубы, словно я его лишь растравляла.

— Здесь я постоянно боюсь. В любой момент в палатку может войти чей-то адъютант или кто-то из офицеров. Когда вы рядом… мне все время… не по себе. У моей сестры Анны и ее мужа дом в Филадельфии, на Общественном холме, неподалеку от центра города. Мы остановимся там.