Книга Репетитор для мажора, страница 42 – Шарлотта Эйзинбург

Дэн сглатывает. Ухмылка окончательно исчезает. Он знает, что я не блефую. Одно дело — спорить на тачки среди своих, и совсем другое — идти против семьи Соболевых по-взрослому.

Он молча бросает на стол смятую тысячную купюру.

— Пошли, Анжела. Тут воняет, — бросает он, резко вскакивая. Анжела, бледная как мел, спешно прячет телефон в сумочку, и они пулей вылетают из кафе.

Звенит колокольчик. Дверь закрывается.

В кафе повисает тяжёлая, звенящая тишина. Слышно только, как гудят холодильники с мороженым.

Я медленно поворачиваюсь к кассе. Тая стоит всё в той же позе. Её грудь тяжело вздымается под розовым поло. Она ждёт, что я сейчас начну просить прощения. Что я использую эту сцену дешёвого рыцарства, чтобы надавить на жалость, выпросить разговор или её внимание.

Но я этого не делаю. Я не имею на это права.

Я подхожу к кассе, достаю из кармана бумажник и кладу на терминал карту.

— Чёрный кофе. Без сахара, пожалуйста, — ровно произношу я, глядя ей прямо в глаза, но не пересекая невидимую границу.

Тая моргает, словно не веря своим ушам. Её пальцы на секунду замирают над кассовым аппаратом. Она молча пробивает чек и ставит передо мной картонный стаканчик.

— Спасибо.

Я забираю кофе, отхожу от стойки и направляюсь к самому дальнему, затененному столику в углу зала. Скидываю рюкзак, достаю из него толстенный учебник по эконометрике, тетрадь и ручку.

Сажусь спиной к стене, открываю нужную главу, делаю глоток обжигающе горького кофе и начинаю решать задачи.

Я сижу там три часа. За это время кафе наполняется людьми, потом пустеет. Я не поднимаю на неё глаз, не пытаюсь поймать её взгляд, не подзываю её, чтобы долить кофе. Я просто учу это гребаное правило Крамера и строю матрицы, скрипя зубами от усталости.

Я знаю, что она смотрит на меня. Я чувствую её взгляд кожей, когда она протирает соседние столики или стоит за кассой. В этом взгляде уже нет того глухого, железобетонного льда. Там появляется непонимание и какая-то хрупкая, почти болезненная растерянность.

И пусть. Пусть лучше так. Я сломал всё словами, и теперь только действия имеют смысл. Я докажу ей, что изменился. Докажу так громко, чтобы она поверила в это без единого моего слова.

Остаток моей смены в кафе проходит как в тумане.

Каждый раз, когда я пробиваю чек или отдаю заказ очередному посетителю, мой взгляд невольно тянется к самому дальнему, тёмному столику в углу.

Марк сидит там, не поднимая головы. Перед ним остывает чёрный кофе. Он с остервенением чертит графики, что-то зачёркивает, сверяется с учебником и пишет снова. Он не залипает в телефон. Не смотрит по сторонам. И, что самое странное, он ни разу не посмотрел на меня.

Прежний Соболев обязательно подошёл бы к кассе. Наклонился бы, сверкнул своей фирменной ухмылкой и сказал что-то вроде: «Ну что, крошка, я спас тебя от дракона. Как насчет благодарности?»

Но этот Марк... этот Марк пугает меня гораздо больше. Потому что его молчание и его упорство бьют по моему ледяному панцирю сильнее любых слов.

Когда моя смена заканчивается, я снимаю фартук, переодеваюсь в раздевалке и выхожу в пустой зал. На часах почти полночь.

Столик в углу пуст. Марк ушёл, даже не попрощавшись. На столешнице идеальная чистота, а под пустой картонной чашкой из-под кофе лежит аккуратно сложенная пятитысячная купюра — чаевые для Оли, моей сменщицы, которая закрывает кассу.