Книга Сквозь его безумие, страница 23 – Татьяна Берест

Пальцы находят пульс. Ровный, мягкий. Я наклоняюсь и вхожу в него аккуратнее, чем раньше, без рывка, без жадности. Она идёт глубже, чем должна, тепло растекается внутри, но в этот раз я держу. Слежу. Считаю удары. Один, второй, третий — и отрываюсь сам, без усилия, просто делаю это, пока ещё могу.

Секунда тишины — и я снова возвращаюсь. Проверяю. Могу ли. И снова — могу. Так проходит время, не часами, а состояниями. Я держу её в гипнозе, не давая проснуться до конца. Она дышит ровно, тело расслаблено, и каждый раз, когда я беру, я чувствую, как пульс меняется, как тепло уходит — и возвращается.

Я учусь на ней.

Каждый раз останавливаюсь раньше. По ритму. По глубине. Без срывов. Без красного. И это работает. Она остаётся. Живой. Слабой, но живой. Мысль непривычная, почти чужая — и от этого цепляет сильнее.

И всё же я перестарался.

Один раз достаточно. Чуть дольше, чем нужно, чуть глубже. Пульс под пальцами сначала сбивается, потом проваливается, как будто исчезает. Тело становится слишком лёгким, дыхание редким, почти отсутствующим.

Я отрываюсь резко, но понимаю — поздно. Сердце под рукой бьётся едва.

Я сжимаю её сильнее, чем нужно, пытаясь вернуть ритм, дыхание, хоть что-то. Получается.

Но плохо. Неровно. Опыт здесь ничего не значит — только граница, до которой не дошёл вовремя.

Приходится вести её. Она идёт сама, под гипнозом, но шаги ломкие, слабые. Я держу за руку, чуть сжимая, чтобы не упала. Внутри всё ещё гудит — не от голода, от сбоя. Мы находим место быстро. Пойло густое, тёплое, с травяной горечью, неприятное, но рабочее. Я заставляю её пить, медленно, следя, как двигается горло, как возвращается цвет, как пульс под пальцами снова становится живым.

И в какой-то момент она начинает говорить.

Тихо. Путаясь. И я отвечаю. Не сразу понимаю, что это не тот, кто пьёт. Это тот, кем я был. Он выходит редко, почти никогда, но сейчас — выходит. Слова ложатся ровнее, чем должны, и я слышу себя со стороны, как будто это не я, но голос мой.

Она спрашивает. Я отвечаю.

Просто.

Без лишнего.

Как если бы это имело значение.

Мы возвращаемся домой. Я укладываю её и на секунду думаю, что хватит. Этого не хватает. Я тянусь снова. Шея, пульс, тепло — всё как раньше, знакомо до боли. И в тот же момент она перестаёт дышать.

Резко.

Как в прошлый раз.

Раньше я бы не заметил. Сейчас — замираю. Слушаю. Вслушиваюсь. И понимаю: не кровь. Не процесс.

Другое.

Глухой. Зажатый. Тело помнит раньше головы.

Я отстраняюсь. Челюсть сжимается до боли. Взгляд остаётся на ней, дольше, чем нужно.

Раздражение поднимается резко, но не на неё — внутрь, глубже, туда, где до этого было пусто.

— Кто тебя так сломал...

Голос выходит тише, чем хотелось бы, но тяжелее.

Я провожу рукой по лицу, с нажимом, как будто это может что-то убрать. Не убирает. Она лежит передо мной — живая, целая — и всё равно реагирует так, как будто её уже ломали.

Я смотрю.

И впервые это злит сильнее, чем голод.

Я не трону её. Не так. Эта мысль приходит чётко, без колебаний, как граница, которую не нужно проверять. Я не из тех, кто берёт молча и не замечает, что перед ним не просто тело.

Рука ложится на шею. Пульс под пальцами ещё слабый, но ровный. Она лежит, дыхание тихое, почти незаметное, и это даёт пространство — не для срыва, для контроля.