Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 107 – Айлин Лин

Я дёрнула ручку вниз и дверь с тихим скрипом отворилась. Ратманов и Еникеев остались снаружи, я же прошла в небольшую комнату, скромно обставленную: стол, несколько стульев, вешалка, узкое зеркало в тёмной раме.

Более не медля, вынула из сумки платье, встряхнула пару раз, повесила на спинку стула и принялась споро переодеваться: сбросила тулуп и картуз, отклеила усы, вынула шпильки из волос, переплела косу. Сняла рубашку, под который на мне красовался жилет из двойного холста с нашитыми изнутри тонкими железными пластинами.

Мой особый заказ, сделанный за два дня до отъезда в Гатчину. Тяжёлый. Жёсткий. Натиравший подмышками и давивший на рёбра так, что хотелось сорвать его к чёрту и забыть как страшный сон.

Звонарёв со смешком рассказал, как его встретил мастер: тот сперва долго разглядывал рисунок, потом заказчика. И с каждой секундой на его лице всё явственнее читалось желание покрутить пальцем у виска. Но стоило Борису Елизаровичу вынуть серебряную монету, как недоумение мигом уступило место деловитости и он, улыбнувшись, уточнил, какой толщины нужен лист?

Пластины прикрывали грудь, живот и поясницу. Спасёт от смертельного удара ножом, но навряд ли убережёт от пули, впрочем, проверять, как оно будет на практике ни с тем, ни с другим, я не хотела.

Натягивала платье долго, едва слышно чертыхаясь от злобы. Наряд был пошит из тёмно-синего плотного сукна с длинными рукавами, воротник покрывала затейливая вышивка белой нитью. Лаконично и строго. Я застегнула манжеты и подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрела Александра Оболенская.

Я не сразу её узнала и не потому, что лицо изменилось. Нет. Те же черты, тот же округлый подбородок. Но последние месяцы я, глядя в зеркало, видела в отражении, то Елену Лебедеву, то мальчишку в тулупе.

Поправила ворот. Положила ладонь на живот и почувствовала под пальцами жёсткость пластин.

Вдох-выдох. У меня всё получится. Правда на моей стороне. Но что-то эти слова вовсе не успокоили, я чувствовала, как дрожат пальцы и немного крутит живот — так было всегда, когда впереди ждало что-то очень важное. Когда на кону было слишком много.

Вынула из сумки бумаги и вышла в коридор. Макар провёл меня к основным дверям, Ратманова уже не было, скорее всего, ушёл в зал заседаний.

Двое судебных приставов распахнули тяжёлые створки и посторонились, пропуская меня вперёд.

Зал был полон до тесноты…

Высокие окна по левой стороне, скамьи для публики, столы, барьер, писец у отдельного столика, кашель, приглушённые шепотки. Я, переступив порог, будто нырнула в кисель, настолько воздух тут был спёрт и тяжёл.

Сердце замедлило свой бег, народ начал оборачиваться, разговоры становились всё тише и в итоге совсем прекратились.

Шаг, ещё шаг… Я шла по центральному проходу и чувствовала на себе десятки любопытных глаз.

Вот молодой писарь у стены вытянул шею и выпучил на меня глаза так откровенно, что сосед ткнул его локтем в бок. Пожилая дама в чепце подняла лорнет и уставилась на меня с жадным злобным интересом. Какой-то мужик в тёплом сюртуке негодующе покачал головой, мол, самозванка, не побоялась выйти к честным людям.

Взоры были разные от жалости до ненависти, хотя я ничего ни хорошего, ни плохого никому из них не сделала. Но уже успели оценить, взвесить и осудить. Человеческая природа, что сейчас, что в будущем оставалась неизменной.