Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 122 – Айлин Лин

Прокофий тоже ощутил непонятное. Сибиряк, который в жизни не пьянел от двух рюмок, смотрел в миску не в силах отвести взора.

— Прокофи-ий? — прохрипел Оболенский.

— А? — отозвался тот, но не сразу. — Што-то повело, барин…

Михаил хотел ответить, но язык отказывался слушаться. В ушах поднялся глухой шум, веки потяжелели. Откуда ни возьмись сбоку появился половой и с улыбкой:

— Ваша милость, второй звонок уже дали. Карета ваша подана, извольте, — услужливо поклонился.

Михаил уставился на него, не понимая, о чём тот говорит.

— Я помогу вам подняться, — вкрадчиво добавил паренёк.

Оболенского подхватили настойчивые руки.

— Прокофий… — смог молвить Михаил, прежде чем отключиться…

* * *

Сторожа Вокзального зала все звали просто Мироныч, и было ему пятьдесят шесть лет. Он служил при станции двадцать третий год, из них восемь сторожем, и знал здесь каждый угол.

Поэтому, когда в половине седьмого утра, обходя свой участок с метлой, он увидел сидящую на скамье под липой тёмную фигуру, сразу подозрительно насупился.

— Эй, любезный, проснись! — позвал громко. — Тебе тут не постоялый двор.

Но фигура не пошевелилась.

Мироныч подошёл ближе. Это был пожилой мужчина, лет под шестьдесят. На бороде у него лежал толстый слой инея. Брови тоже были в инее.

Сторож снял варежку и тронул его за плечо.

— Эй…

Незнакомец не ответил. Тогда Мироныч положил ему ладонь под подбородок и приподнял лицо. Белое, с синеватыми пятнами на скулах, синие губы плотно сжаты. Но дыхание всё же было, тонкое с еле заметным белым паром.

— Живой, — с облегчением пробормотал Мироныч, — но того гляди Богу душу отдаст.

Он бросил метлу, развернулся и побежал, насколько позволял его возраст и ревматизм, к жандармскому посту.

Я поспала часа четыре плохим, дёрганым сном. В итоге встала в половине пятого. Умывшись ледяной водой, принялась одеваться. Плотно перевязала грудь полотном, натянула мужскую одежду, собрала волосы, заколола шпильками; положила в сумку своё тёмно-синее выходное платье, чулки, туфли и гребень.

В пять утра в дверь заглянула Дуняша:

— Александра Николаевна, завтрак на столе.

— Илья Петрович?

— Тоже уже проснулся, ждёт вас на кухне.

Мы все молча позавтракали. Затем я натянула на себя тулуп, Дуняша свой ватный салоп, а Громов шубу и уже втроём покинули приютивший нас дом. Макар ждал подле саней.

На улице стояла предрассветная тишина. Снег прекратился давно, мороз стал крепче, и лицо сразу обожгло. В чёрном небе низко висели тучи, будто ватное одеяло, под которым спал город.

Извозчик с заиндевевшими усами дремал, опершись о передок саней. Макар коротко свистнул и тот встрепенулся.

— На Литейный, дом четыре.

— Понял, барин.

Мы сели, и сани тронулись.

По Пятой линии шли ходко, — улица пустая, ни одного экипажа навстречу. В некоторых окнах уже теплились огоньки: кухарки зажигали печи, дворники выходили на уборку. На углу Большого проспекта мимо прошли трое работных с фонарями, спеша к ранней смене на мануфактуре.

На мосту с обеих сторон понеслась белая гладь замёрзшей Невы. Слева у горизонта, проступил тёмный шпиль Петропавловского собора. Справа над Адмиралтейством завиднелось тусклое золото адмиралтейского шпица.

Я смотрела и не могла наглядеться. Красиво…

Мост кончился. Съехали на Английскую набережную. Извозчик повернул налево и повёл лошадь вдоль ряда особняков с тёмными окнами и тяжёлыми дверями; изредка мелькали тусклые огоньки за занавесками. Слева белела река, справа один за другим проплывали мраморные и гранитные фасады.