Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 128 – Айлин Лин

Илья Петрович всё ещё требовательно глядел на меня, буквально сверлил своими чёрными глазами.

Я повернулась к нему и сказала твёрдо:

— Размажьте их, Илья Петрович. Выиграйте дело.

Илья Петрович, одобрительно сверкнув антрацитовыми глазами, кивнул мне и неторопливо поднялся.

— Ваше высокородие, — заговорил он, — ввиду вновь открывшихся обстоятельств прошу вторично вызвать Кривцова и Рябову. Вопросы будут по существу их прежних показаний.

Голубев дёрнулся было с места:

— Протестую! Сторона просительницы уже имела возможность…

— Протест отклонён, — перебил его Веригин. — Свидетелей вызвать.

Оба Горчаковы сверлили меня тяжёлыми взорами, по их лицам можно было легко прочитать: ну, Саша, встань и отзови иск, жизнь Михаила Оболенского теперь от одной тебя зависит.

Я же, устав от их назойливого внимания, демонстративно повернулась к князю и… очаровательно улыбнулась. Алексей Дмитриевич растерянно моргнул, а Андрей вовсе нахмурился. Мне по-детски хотелось вскинуть руку и показать им неприличный жест, но я усилием воли сдержалась.

В это время пристав шагнул к боковой двери. В зале опять началось движение. После Штейна и Пчелина публика немного притихла, ловя каждое слово, чтобы вечерами в красках пересказывать родне и друзьям всё, что они увидели и услышали на заседании.

Ивана ввели первым. На кафедре он встал полубоком, будто хотел занимать поменьше места.

— Иван, — обманчиво мягко обратился к нему мой адвокат, — вы сказали суду, что просительница иной раз впадала в ярость, кидалась на людей и билась головой о стену. А сколько раз вы лично это видели?

Санитар заморгал.

— Ну… бывало.

— Сколько раз?

— Точно не упомню.

— Хоть приблизительно. Дважды? Десять раз? Пятьдесят?

Иван неловко переступил с ноги на ногу.

— Раза… три. Может, четыре.

— Очень хорошо. Теперь скажите суду, в какие именно месяцы это было.

Иван молчал.

— Не помните?

— Давно дело было.

— Давно? — переспросил Громов. — Однако же сегодня утром вы весьма живо описывали и головой о стену, и ярость, и крики, и бессвязность в словах. Неужто, какой это был месяц, позабыли, а этакие подробности помните?

В зале кто-то кашлянул, скрывая смех. Санитар скосил глаза на Штейна, но тот теперь сидел между приставами и смотрел прямо перед собой с каменным выражением на лице.

— Летом… кажется.

— Когда Александра Николаевна только поступила в клинику?

— Д-да вроде бы…

Громов поднял со стола лист бумаги:

— Ваше высокородие, у стороны просительницы имеется скорбный лист, ведшийся в лечебнице господина Штейна. Разрешите сверить показания свидетеля с записями.

Веригин кивнул.

Илья Петрович зачитал:

— Вот. На лето здесь приходятся ванны, горчичники, каломель, кровопускание не отмечено, буйства не отмечено, удержания группой санитаров не отмечено. Отмечено «тиха», «молчалива», «сон нарушен», «плаксивость». Где же тут ваши четыре яростных припадка, Иван?

Тот сглотнул.

— Поди не всё записывали.

— Кто не записывал?

— Сиделка… или Карл Иванович… я того не знаю.

— А если не знаете, отчего ж говорите так уверенно? — Громов наклонил голову: — Может статься, вам велели сказать так?

Санитар побагровел.

— Я сам видел, как она… не в себе была.

— Не в себе — не одно и то же, что буйная, — отрезал Илья Петрович.

Иван промолчал.