Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 131 – Айлин Лин

* * *

Носилки понесли между рядами. Публика, вытягивая шеи и ловя жадными глазами каждую подробность чужой беды, плавно расступилась.

Сразу за носилками пристроился Лаптев, Макар же остался со мной.

Я, поклонившись судье, собралась было пойти следом, но дорогу мне преградил Горчаков собственной ехидствующей персоной.

— Сашенька, — протянул он, не скрывая торжества, — видишь, как порой бывает… Неприятно, не так ли?

— С дороги, — нахмурившись, отчеканила я.

— Осмелела? А где та славная, послушная девочка, коей ты всегда была? Не узнаю, — прищурился князь.

— С дороги… Впрочем, у меня есть что вам сказать… — но он перебил меня, резко наклонившись, прошипел:

— Дорогая племянница, у тебя ещё есть время отозвать иск. Подумай хорошенько ещё раз…

— Негоже перебивать, вам бы манерам поучиться, дорогой дядюшка, — раздражённо прищурилась я. — Так вот… Иск отозван не будет. Более того, вы немедленно отпустите Михаила.

В глазах князя мелькнуло удивление, быстро пропавшее.

— Не понимаю, о чём ты…

Я приблизилась к нему ещё на полшага и, приподнявшись на цыпочки, прошептала прямо в ухо:

— Знаете, в эту игру можно играть вдвоём… Поэтому Михаила вы отпустите немедленно. Иначе потеряете ту, что столь дорога вам.

Его серо-зелёные глаза потемнели, когда до него дошёл смысл сказанного.

— А теперь прочь! — более не сдерживаясь, прорычала я. Макар шагнул вперёд, но князь, очнувшись, отступил сам, лицо его было бледным и растерянным. Приятно, когда твой враг напуган до такой степени.

Я, более не глядя ни на кого, помчалась вперёд, спеша догнать носилки.

* * *

Громова повезли в городскую больницу. Мы ехали в других санях, пристроившись позади. Ветер бил в лицо так, что приходилось щуриться. Руки, спрятанные в карманы тулупа, никак не могли согреться. Я поймала себя на мысли, что пытаюсь вспомнить, как Илья Петрович выглядел сегодняшним утром. Молчаливее обычного, и будто ночью плохо спал. Неожиданно сани занесло на льду, полозья угрожающе скрипнули, и я машинально вцепилась в край сиденья. Сердце подскочило к горлу и ухнуло вниз, забившись быстрее. Но извозчик справился с управлением, выровнялся и мы поехали дальше.

В лечебнице нас провели по коридору с высокими окнами. Громова устроили в небольшой палате на одного человека. Белёные стены, железная кровать, тумбочка, стул, узкое окно, затянутое морозным узором. На подоконнике стояла склянка с какой-то мутной жидкостью и сложенное вчетверо полотенце.

Бехтерев коротко распорядился:

— Тёплую грелку к ногам. Окно приотворить. Нашатырь оставить здесь. Капли сердечные дать немедленно, — и, повернувшись ко мне, добавил: — Александра Николаевна, сидите рядом с ним, человеческое тепло для него сейчас не менее важно. Когда очнётся, старайтесь его не волновать, хорошо?

Я кивнула, не в силах ответить. Пододвинула стул поближе к койке и села. Накрыла морщинистую широкую ладонь своей, слегка сжала, делясь с ним своим теплом. Громов лежал неподвижно. Лицо его оставалось всё таким же серым, а губы бескровными. Слёзы сами потекли по щекам.

— Только живите, — прошептала я. — Слышите? Илья Петрович, вы нужны мне в добром здравии. А всё остальное подождёт.

За окном постепенно темнело. А я всё сидела, чувствуя, как с каждым прошедшим часом леденеет внутри. Неужели он так и не очнётся?