Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 13 – Айлин Лин

— Александра Николаевна, — произнёс он мягким баритоном. — Агафья сообщила, что вы срочно желали меня видеть.

— Желала, — подтвердила я, указала на стул у стола, сама же перебралась на кровать. — Присядьте, пожалуйста, Карл Иванович.

Мужчина удивлённо вскинул брови, но всё же сел.

— Слушаю вас, — сказал он, сложив руки на коленях и устремив на меня свой профессионально-участливый взгляд.

Я выдержала паузу и заговорила:

— Карл Иванович, я хочу задать вам несколько вопросов. Прошу ответить честно, это в ваших интересах не меньше, чем в моих.

Он чуть подался вперёд, нахмурившись.

— Охотно, — произнёс нейтрально.

— Вы практикуете давно?

— Двадцать два года.

— Частная практика всё это время?

— Последние двенадцать лет.

— Значит, вы человек опытный и прекрасно понимаете, чем рискуете, держа пациентку по заказу опекуна, — я не повышала голос, говорила обманчиво мягко. — Особенно, если пациентка выздоровела. Либо же изначально была здорова, но её подставили…

В комнате повисла физически ощутимая тишина. Штейн смотрел на меня поверх пенсне, и в его внимательных карих глазах что-то переменилось.

— Продолжайте, — попросил он негромко.

Хех, я не ошиблась в своих расчётах.

— Мой опекун, князь Горчаков, держит меня здесь по сугубо практическим соображениям, — продолжила я, тщательно подбирая слова. — Пока я нахожусь под его опекой и пока мой диагноз действует, он распоряжается всем моим имуществом по своему усмотрению. Через год мне исполнится двадцать один, попечительство прекратится по закону. Если к тому времени я выздоровею, вся его схема рухнет.

Снова помолчали, врач не шевелился, сверля меня тяжёлым задумчивым взглядом.

— Вчера дядюшка объявил, что через неделю он намерен перевести меня… — я снова выдержала короткую паузу и выстрелила: — В лечебницу Святого Николая Чудотворца. Соответственно, денежные вливания в вашу клинику прекратятся, а меня убьют в богом забытом месте. Вы наверняка не хотите первого, а я точно не желаю второго.

Штейн снял пенсне. Протёр стёкла платком, обдумывая услышанное.

— Александра Николаевна, — сказал он наконец, водрузив пенсне на место, — вы рассуждаете неожиданно связно для человека с вашим диагнозом.

— Будем считать, что у меня сейчас период просветления. И оно таковым останется навсегда.

Уголки его рта дрогнули в улыбке.

— Что вы хотите?

— Свободу, — ответила я просто.

— И что же я получу взамен?

— Деньги. Достаточно, чтобы вы не пожалели о своём решении.

За окном скрипнула телега, ругнулся возчик.

— Сколько?

— У меня есть восемьсот рублей…

Восемьсот — это сумма, которую разумный человек мог бы иметь в виде личных сбережений. Не подозрительно много, но и не оскорбительно мало. Назови я сумму меньше, например, пятьсот, Штейн бы и слушать не стал, ведь это куда меньше годового жалования приличного чиновника.

— Тысячу, на меньшее я не согласен, — быстро перебил он меня, я же про себя довольно усмехнулась.

— Мне нужно подумать, где раздобыть недостающую сумму, — нахмурилась я.

— У вас время до вечера, загляну к вам после ужина, — кивнул доктор и встал. — Интересно, — задержался он у двери, — вас будто подменили, Александра Николаевна.

— Я просто хочу жить, Карл Иванович, — я смело встретила его полный подозрения взгляд.

— Действительно, уважительная причина, — вздохнул он и, слегка склонив голову, покинул мою камеру.