Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 34 – Айлин Лин

Так и жила одна. Не несчастно, нет, просто одна. И меня в целом такое положение дел устраивало.

Сыновья у гроба о чём-то тихо заговорили, Антон, наконец, перестал трогать манжет и положил руку брату на плечо. Василий накрыл его ладонь своей и тепло пожал.

Вот и хорошо, подумала я. Вот и ладно.

Проснулась я до рассвета. Лампадка всё так же горела. За окном было всё ещё темно и тихо.

Я лежала и смотрела в потолок, пока не задремала вновь.

* * *

Интерлюдия

Степанида поднялась затемно.

В большой комнате уже горела свеча — это Александра сидела за столом, склонившись над бумагами, и что-то сосредоточенно писала, не замечая ничего вокруг. Перо царапало по листу, было видно, что Саше непривычно, пальцы все были в чернилах, но она продолжала упорно выводить текст.

Мотя тоже уже не спала и перебирала бельё, которое, по всей видимости, собралась стирать: рубахи, нижние юбки, чулки, пару платьев и платки. Фома Акимыч, кряхтя, орудовал кочергой, выгребая золу из зольника. Дуняша приоткрыла глаза, увидела всё это оживление, мигом села и пискнула:

— Матрёна Ильинична, я помогу с завтраком.

— Лежи, — не оборачиваясь ответила Мотя.

— Да мне уже лучше, — не послушалась та и принялась выбираться с лежанки.

Степанида накинула платок, застегнула крючки на жакете и, не сказав никому ни слова, вышла за дверь.

Утро стояло промозглое. Мелкий дождь сеял со вчерашнего вечера, не переставая, и булыжник под ногами блестел как намасленный. Степанида шла, держась поближе к заборам, огибая лужи и подворотни, откуда тянуло помоями.

Восьмая линия встретила её тишиной. Лавки ещё не открылись, только булочник на углу гремел ставнями да баба с коромыслом шла от колодца.

Мастерская Семёна Лукича помещалась на нижнем этаже доходного дома, в полуподвале, куда вели четыре ступеньки вниз. Над дверью висела дощечка с облупившейся надписью: «Переплётная мастерская С. Л. Ворончихинъ». Степанида толкнула дверь. Колокольчик над притолокой тренькнул негромко.

Внутри пахло клеем и скипидаром. Вдоль стен тянулись полки с книгами в разной степени готовности: одни уже в переплётах, другие в тетрадях, скреплённых бечёвкой. На широком рабочем столе у окна лежали инструменты: нож, шило, костяные гладилки, несколько тяжёлых прессов. Бумажная труха и обрезки кожи были тщательно сметены в угол.

Из-за ситцевой занавески вышел хозяин.

Семён Лукич был невысок, жилист, с тёмными натруженными руками и небольшими, но внимательными глазами под густыми бровями. Лет пятидесяти пяти, с сединой в бороде и на висках. В кожаном фартуке, поверх старого пиджака и потёртых штанах.

— Степанида Кузьминична, доброго утра, — улыбнулся удивлённо. — С утра пораньше, значит, дело серьёзное?

— Утро доброе. Серьёзное, Семён Лукич, — подтвердила она и прикрыла за собой дверь.

Мужчина кивнул на табурет у стола, сам присел напротив, сложил руки на коленях.

— Слушаю тебя.

— Нужен документ, — начала она, — на молодую женщину, лет двадцати. А после, сам понимаешь, ещё и приметы надобно поправить.

Семён потёр большим пальцем костяшку указательного, обдумывая.

— Есть один вариант, — произнёс, наконец. — Третьего месяца преставилась молодая женщина с Малого, бездетная, мужа схоронила ещё раньше. Сестра её ко мне заходила, книжку переплесть, обмолвилась, что документы так и лежат, никуда не снесла. Могу похлопотать.