Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 36 – Айлин Лин

Мы пришли заранее. Степанида выбрала место сама. Небольшой взгорок в стороне от центральной аллеи, под старой липой с раздвоенным стволом. Отсюда открывался хороший вид на участок, где уже копошились могильщики, и на дорожку, по которой должна была пройти процессия.

Кладбище наполнялось медленно. Чёрные зонты раскрывались над головами, шуршали юбки. Несколько экипажей остановилось у ворот, из них вышли люди в тёмных одеждах.

— Много народу, — заметила Степанида тихо, стоя рядом со мной, плечом к плечу.

— Графиня, как-никак, — ответила я, не отрывая взора от разворачивающегося действа.

И вот появился Горчаков с сыном. Я узнала их сразу. Князь прибыл в безупречном чёрном пальто, с тростью, которую он взял специально для создания образа убитого горем дядюшки. Мужчина шёл медленно, кивал, скорбно поджимая губы и принимая соболезнования. Хороший актёр, просто великолепный.

Чего не скажешь о его сыночке.

Андрей держался на полшага позади отца. В реальности он был чуть ниже, чем я видела в воспоминаниях Саши. Светловолосый, с прозрачными голубыми глазами, которые смотрели на мир с плохо скрываемым презрением. Горчаков-младший скользили по лицам собравшихся людей со скукой и без всякой игры скорбящего брата. Он не притворялся, просто не считал нужным. Изредка доставал из кармана портсигар, вертел в пальцах, убирал обратно. Один раз даже зевнул, прикрыв рот перчаткой. Его отец это заметил и, нагнувшись к сыну, что-то зло шепнул, на что Андрей недовольно скривил тонкие губы.

Кузен Саши выглядел человеком, которого привезли на похороны против воли.

— Какой неприятный тип, — негромко проговорила я, Кузьминична согласно качнула головой.

Слева от князя шагал Дмитрий Рыбаков, всё так же зажимая подмышкой кожаную папку.

Народ тем временем всё прибывал, обступая закрытый гроб на катафалке.

Благодаря воспоминаниям Александры я некоторых из присутствующих узнавала. Вот плотный мужчина в потёртом пальто, с рыжей бородой и добродушным широким лицом, это Борис Елизарович Звонарёв, старый приятель отца, они какое-то время вместе работали. Рядом с ним двое других, коллеги Оболенского по ведомству, бывали у них дома на Рождество пару раз.

Эти люди горевали по-настоящему, такое не сыграешь. Они скучали по Николаю, который был их другом. И теперь не могли поверить, что и его дочери не стало.

— Где же все они были, когда твой дядя тебя в больницу упёк? — тихо спросила Степанида, и в её голосе послышалось осуждение.

— Они не знали, — ответила я, не отрываясь от наблюдения. — Дядя год держал меня в трауре, а потом убедил всех, что я больна и нуждаюсь в покое. Прийти без спроса — это как минимум неприлично. Думаю, они писали, и князь отвечал на их письма сам. Эти люди полагали, что тревожить меня лишний раз, значит, бередить рану.

Спутница помолчала.

— Вот и выходит, что приличия дороже человека.

— Иногда именно так и выходит, — согласилась я.

Священник зачитал заупокойную, ветер относил слова в сторону, долетали только обрывки. Горчаков стоял у могилы, низко опустив голову. Несколько дам вытирали глаза платочками.

Громова я высматривала всё это время, но так никого с хромотой и не приметила. Илья Петрович не пришёл.

Это тоже был своеобразный знак, только я пока не знала, как его интерпретировать.