Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 48 – Айлин Лин

— Ты рассуждаешь об этом с точки зрения его интересов, — заметил Громов с лёгким удивлением.

— С точки зрения наших общих. Если его попытаются продавить до суда или во время, есть все шансы, что мы потеряем заключение.

— Тогда Корсаков, — без паузы заявил Громов. — Московский профессор, основал клинику, написал учебник. Он независим от петербургских связей Горчакова и Штейна. Это наш шанс.

— Сергей Сергеевич Корсаков, — тихо пробормотала я, чувствуя, что вот он, тот, кто вытащит меня. — Вы его знаете?

— Знаком заочно, читал некоторые его работы, — Илья Петрович опёрся о стол раскрытыми ладонями. — В позапрошлом году Сергей Сергеевич стал профессором кафедры психиатрии и директором университетской клиники в Москве. Нынче вышел его «Курс психиатрии», должен заметить, — серьёзная вещь. Репутация у него безупречная, связи исключительно московские. И ещё одно, важное для нас: Корсаков ввёл в своей клинике режим нестеснения: никаких верёвок, никаких ледяных ванн, смирительных рубашек и изоляторов. Он это делает принципиально, из убеждений.

Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди, следы от верёвок на запястьях и саднящую боль я помнила ещё очень отчётливо.

— Это значит, — продолжал Громов, — что описание методов Штейна произведёт на него совершенно определённое впечатление. Профессиональное негодование — это тоже аргумент. Такой человек с большей охотой встретится с тобой не просто из вежливости, а из принципа.

— Звучит обнадёживающее, — вздохнула я.

— И как ты уже сама поняла, тебе придётся отправиться в Москву. Сам сюда Корсаков не приедет, он не оставит клинику ради частного дела в чужом городе.

— Значит, поеду в Москву, — легко пожала плечами я.

Илья Петрович пожевал губами.

— Документы есть?

— Да, нашлись люди, подсобили. Теперь я Елена Никитична Лебедева, вдова.

— Лебедева? Вдова? Однако… — мужчина, обескураженно качая головой, огладил свою бороду. — Но с поддельным паспортом к Корсакову нельзя, он должен говорить с Оболенской и никак иначе.

— Настоящих документов, увы, у меня нет, — развела руками я.

— Не катастрофа. Копию паспортной записи я запрошу через участок — это подлинная бумага, которую никто не оспорит.

— Ну и родинка никуда не делась, — кивнула я, невольно прижав пальцы к затылку, где, невидимая под волосами, скрывалась родинка, похожая на вытянутую звезду.

— Хорошо. Дальше… С Корсаковым нужно правильно начать разговор. Не прийти как пациентка, а как частное лицо, желающее получить независимое мнение о ранее поставленном диагнозе, с полным набором документов, в сопровождении адвоката.

— Документы? — пробормотала я, нахмурившись. — С этим сложнее… Есть вариант попробовать добыть их с помощью Дуняши… А если всё же не получится с заключением? Тогда, может, я ему всё расскажу устно?

— Хм-м, хм… — Илья Петрович прошёл в своему креслу и тяжело в него опустился. — Я могу сделать официальный запрос, но надо думать, по какой причине твой скорбный лист мог вдруг мне потребоваться.

— Пока не спешите с этим. Кое-какие мысли, как добыть свою историю болезни у меня есть, — я взяла в руки картуз, повертела его, рассматривая потёртости, — надеюсь, выгорит и всё получится…

— Зазря не рискуй.

— Конечно.

— Хорошо, — кивнул адвокат. — Далее… прежде, чем ты отправишься в Москву, я напишу письмо. Без предуведомления к Сергей Сергеевичу лучше не соваться. Изложу суть, попрошу об аудиенции. Если он ответит согласием… Я поеду с тобой, — помолчал, потом добавил, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на тихую надежду: — Тем более что я давно должен передать кое-какие бумаги одному человеку.