Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 72 – Айлин Лин

— Хорошо, — легко согласилась я, назвала адрес.

Он проводил меня до прихожей, придержал дверь. Я уже шагнула на лестницу, когда за спиной послышалось:

— Саша…

Обернулась. Звонарёв стоял на пороге, держа руку на дверной ручке. Лицо у него было странное, полное непонятной надежды, даже просветлевшее, морщины будто разгладились, будто он вдруг увидел край чего-то нового.

— Этот твой узел с железными прутьями… Ты понимаешь, что твоя придумка не просто фантазия?.. Если такое удастся воплотить, там ведь целая дорога открывается…

— Понимаю, — мягко улыбнулась я.

Он ещё мгновение смотрел на меня, потом покачал головой и тихо пожелал:

— Хорошего дня, Сашенька. Береги себя.

Дверь за ним закрылась.

* * *

Интерлюдия

Вечером того же дня Борис Елизарович Звонарёв не поужинал, напрочь позабыв о борще на плите.

Лампа на столе горела неровно, чадила самую малость, и в жёлтом её свете лежали разложенные листы Александры. Старый инженер то садился, то вновь вставал, отходил к окну, возвращался, снова надевал очки.

Чертёж раздражал его. Раздражал тем, что был не глуп. Являлся вовсе не девичьей выдумкой. В плане лечебницы всё было продумано крепко, по делу: хозяйственный ход со двора, прачечная вынесена в сторону, палаты разведены, отхожие места не под окнами, двери широкие. Не так, как сделал бы человек, нахватавшийся красивых слов, а так, как сделал бы тот, кто понимает, что в здании будут жить, болеть, мыть, проветривать, выносить помои и покойников.

Но не только это не давало ему покоя.

Звонарёв наклонился над листом и уставился на вынесенный на поля узел перекрытия над перевязочной. Поводил пальцем по подписи, по линиям, по пояснению. Потом выпрямился, прищурился и тихо выругался себе под нос.

Бетон на сжатие. Металл на растяжение.

Слова были… оскорбительно просты. Так просты, что от этого становилось не по себе.

Он взял карандаш, быстро накидал на обрывке бумаги несколько цифр, прикинул нагрузку, толщину, пролёт. Нахмурился. Пересчитал. Получалось. Не в совершенстве, с допущениями, с десятком проклятых «если», но получалось. И именно это злило сильнее всего.

— Чёрт знает что, — пробормотал под нос в который раз.

Посидел ещё с минуту, глядя на чертежи так, словно они могли за это время перемениться и стать тем, чем ему хотелось бы их считать: забавной ошибкой, нелепицей. Но линии оставались на месте. Точные, сделанные умелой рукой.

К восьми часам Борис Елизарович не выдержал. Собрав всё в папку, надел пальто, обмотал шею шарфом и вышел из дома. Дегтярная уже темнела. Ветер тянул вдоль улицы сырым холодом, в подворотнях копилась мгла, фонари горели мутно, как сквозь копоть. Звонарёв шагал быстро, и всё крепче прижимал папку под мышкой, будто боялся, что её вырвет порывом.

Дом, куда он пришёл, стоял в глубине двора на Сергиевской. Третий этаж, тёмная лестница, на площадке запах сургуча, книг и въевшегося в сами стены табака. Дверь ему открыл Андрей Львович Ратманов в домашнем сюртуке, с тяжёлыми надбровными дугами и сердитым, как будто всегда заранее недовольным лицом.

— А… это ты, — буркнул он вместо приветствия. — Если опять спорить про мост у Смольного, ступай назад. Я сегодня не в том расположении духа.

— Не про мост, — в тон отозвался Звонарёв. — Пусти, дело важное.