Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 92 – Айлин Лин

Мотя замерла, обдумывая.

— А зачем? — с подозрением покосилась на мужчину.

— Для того чтобы доказать в суде, что Александра не мошенница и та, за кого себя выдаёт, — коротко ответил тот.

— Есть одна. Они там с маменькой вместе… Там тебе семнадцать, — обернулась она ко мне. — Обождите чуток, сейчас принесу.

Няня вернулась вскоре. Протянула Громову небольшой прямоугольник в тонкой картонной рамке. Он взял его осторожно, повернул к свету из окна. Я подошла поближе и впервые чётко увидела лицо мамы Александры. Ранее меня посещали лишь смутные образы, почему так я не знала.

С фотокарточки на меня смотрела женщина лет тридцати восьми с тёмными гладко зачёсанными назад волосами, открытый высокий лоб и правильные черты лица. Точно разобрать цвет глаз не представлялось возможным, но я уже вспомнила, какими они у неё были — голубыми, как летнее небо. Наталья Оболенская держалась прямо, руки сложены на коленях. Я сидела рядом с ней и скромно смотрела в объектив.

— Как же вы похожи с матушкой, — довольно цокнул языком Громов, убирая карточку во внутренний карман пиджака. — Спасибо, Матрёна Ильинична, выручили.

Мотя кивнула и негромко попросила:

— Только верните, Илья Петрович, то память о барыне моей, с годами многое забывается, а я хочу помнить…

— Не волнуйтесь, всё верну в целости, — кивнул старый адвокат, поднимаясь. Коротко с нами простившись, пошёл за своими вещами.

— Чтой-то будет, Сашенька? — спросила Мотя, заглядывая мне в глаза.

— Очень надеюсь, ничего страшного, — вздохнула я. — Поди, пожалуйста, проследи, чтобы Фома Акимыч запер все двери и ставни. Отныне станем осторожничать пуще прежнего.

* * *

Два дня спустя Серебряков вдруг прислал с посыльным пожелание: на нижнем этаже потолки должны быть не менее четырёх аршин, «чтоб не давило». Я, стараясь не раздражаться, снова села за складской план. Пришлось ещё раз проверить существующую высоту помещений, заново прикинуть, как увязать купеческую прихоть с уже имеющимися стенами и перекрытиями. В одном месте слегка сдвинула внутреннюю перегородку, в другом пересмотрела устройство межэтажного перекрытия, чтобы не отнять лишнего у верхнего этажа.

Работа сама по себе была не особенно трудна, но требовала осторожности: когда приспосабливаешь старый склад под жильё, достаточно одной небрежной перемены, чтобы испортить и удобство, и весь внутренний лад.

Свет из окна падал косо, золотил край линейки, остро оттачивал тушёвку на разрезе. Я как раз сводила воедино последние цифры, когда послышались приближающиеся к кабинету шаги сразу нескольких человек.

В дверь постучали.

— Да?

Евдокия, заглянув, оповестила:

— Александра Николаевна, Борис Елизарыч к вам.

— Проси.

Дуняша посторонилась, пропуская вперёд инженера. Мужчина выглядел хорошо, от мороза у него порозовели щёки, на воротнике пальто лежали мелкие капли растаявшего инея. Поздоровавшись, он тотчас перевёл взгляд на мой стол. Я невольно усмехнулась про себя: ещё не успел снять перчатки, а уже зацепился за работу.

— Позволите? — спросил он, кивая на листы.

— Да, конечно. Прошу.

Мужчина снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула и склонился над чертежами. Я не мешала ему. Сходила на кухню, попросила Дуняшу принести нам чаю и баранок. Вернувшись, села за стол и, сложив руки на коленях, смотрела, как инженер, щурясь, изучает всё досконально. Я с интересом наблюдала за ходом его мысли, ясно отражавшимся на его лице с крупными чертами. Видела, как он оценивает мою работу: вот автор щегольнул красивостью, а тут поленился, там схитрил, а здесь, напротив, доработал честно.