Книга Терновый венец для риага, страница 103 – Юлия Арниева

Город раскинулся вокруг башни. Старая цитадель, обросшая вторым кольцом стен, каменных, крепких, сложенных Эдином и его учениками из того самого известняка, который мы когда-то таскали для облицовки рва, возвышалась в центре, а от неё, по обе стороны широкого тракта, тянулись улицы: добротные каменные дома с черепичными крышами, которые заменили солому три года назад, когда гончар Руан научился обжигать плитку, мастерские, лавки, амбары, конюшни, и между всем этим, по утоптанной земле, сновали люди — сотни людей, больше, чем я когда-либо могла себе представить, стоя на крыльце разорённой башни с горстью бывших рабов за спиной.

С балкона я видела рыночную площадь, где каждый вторник и пятницу разворачивался торг, шумный, пёстрый, от которого гудело в ушах и рябило в глазах. Торговцы съезжались со всего севера, а с тех пор, как расчистили русло реки и лодки стали подниматься выше по течению, потянулись и южане, привозя ткани, специи, вино и ту особенную керамику с побережья, глазурованную, синюю, за которую Мойра, ставшая за эти годы главной экономкой объединённого туата, торговалась с таким ожесточением, что торговцы бледнели и сбавляли цену после третьей фразы. Единая монета, которую мы отчеканили из золота Конолла пять лет назад, с оленем на одной стороне и ладьёй на другой, ходила теперь по всему северу, и даже в Таре, по слухам, менялы принимали её без спора.

Школа занимала бывшую казарму у южной стены, перестроенную, расширенную, с настоящими окнами, застеклёнными мутноватым, но всё же стеклом, которое привезли с юга за сумасшедшие деньги, и я каждое утро, проходя мимо, слышала детские голоса, хором повторяющие буквы, и скрип палочек по восковым дощечкам, и время от времени крик наставницы Ниав — той самой черноволосой девчонки из торгиловых земель, которая десять лет назад первой научилась писать своё имя, а теперь, выросшая, серьёзная, с чернильными пальцами и строгим взглядом, учила грамоте и счёту сорок мальчишек и двадцать девчонок, моих «глаза и руки», как я их называла, будущих управителей, писцов и счетоводов, без которых никакая держава, даже самая маленькая, не устоит.

Снизу, со двора, донёсся визг, от которого я обернулась и невольно улыбнулась.

Орм сидел на лавке у колодца седой, погрузневший за последние годы, с больным коленом, которое ныло на каждую перемену погоды, отчего он ходил, припадая на правую ногу и ругаясь вполголоса на языке, которого никто, кроме него, не понимал. На коленях у него, вцепившись ручонками в ворот его рубахи и хохоча так, что было слышно на балконе, сидел мой сын.

Эйдан. Пять лет. Копия Коннола, уменьшенная вчетверо и лишённая всякого чувства самосохранения: те же серые глаза, та же упрямая складка у рта, те же тёмные непослушные волосы, падающие на лоб, и та же привычка лезть туда, куда не просят, делать то, что запрещено, и улыбаться так, что наказать его не поднимается рука. Он дёргал Орма за бороду, требуя рассказать историю про Мэйв — козу, которая сожрала сапоги Шона, — и Орм, который десять лет назад мог одним взглядом остановить вооружённого воина, послушно начинал рассказывать, в пятнадцатый, наверное, раз, и его севший от старости голос, звучал мягко, терпеливо, с бережной грубоватостью, с какой обращаются с детьми мужчины, у которых своих детей нет, но которые вложили всю нерастраченную нежность в чужого мальчишку.