Книга Терновый венец для риага, страница 105 – Юлия Арниева

— Привет, хозяйка башни, — пробормотал он с той самой улыбкой, той первой, ленивой, опасной, от которой когда-то хотелось врезать, а теперь хотелось совсем другого.

— Привет, риаг, — отозвалась я. — Ты опоздал на три дня. Эдин рвёт и мечет, потому что ты обещал привезти железо для новых ворот восточного кольца.

— Привёз, — он наклонился и поцеловал меня, губами, пахнущими дорожной пылью и мёдом, потому что, зная его, он наверняка купил по дороге горшок мёда у какого-нибудь пасечника и ел прямо из горшка, как пятилетний, запуская пальцы и облизывая. — Привёз железо, привёз новости, привёз южного торговца, который хочет поставить нам черепицу по цене вдвое ниже, чем Руан, и Руан, когда узнает, убьёт меня раньше, чем любой враг.

Маэва протянула руки к отцу и захныкала. Коннол перехватил её одной рукой, усадил на сгиб локтя, и она мгновенно затихла, ухватившись за его бороду, которую он отрастил два года назад и которая, коротко подстриженная, с первыми нитями седины, делала его похожим на тех старых вождей, чьи портреты я видела в учебниках истории в прошлой жизни. Эйдан на его левом плече воинственно размахивал палкой, которую подобрал у ворот, и выкрикивал что-то про битву, про мечи и про козу Мэйв, объединив три любимые темы в одну.

Мы стояли в дверном проёме, вчетвером, запрудив вход и мешая пройти Финтану, который, поседевший, располневший, но по-прежнему хмурый, как осенняя туча, протискивался мимо нас с бочонком эля и ворчал, что некоторые устроили воссоединение семьи прямо на проходе и что некоторым другим хочется выпить.

Вечером, когда детей уложили, Эйдана с боем, потому что он требовал, чтобы отец рассказал ему про бомбарды, а Маэву без боя, потому что она заснула на руках у Коннола, ткнувшись носом ему в шею, — мы вышли на балкон.

Город внизу затихал. Гасли огни в окнах, закрывались ставни, собаки, нагулявшись за день, укладывались у порогов, и только на рыночной площади ещё копошились торговцы, убиравшие свои лавки, и откуда-то, из-за южной стены, доносилась тихая песня, заунывная, красивая, одна из тех старых баллад, которые Кормак, ставший за эти годы чем-то вроде местного барда, пел по вечерам у костра, собирая вокруг себя толпу слушателей, включая Лоркана, который утверждал, что у Кормака нет ни слуха, ни голоса, но ни разу не пропустил ни одного вечера.

Коннол стоял рядом, привалившись к ограждению, и смотрел на город, на поля за ним, на дальние холмы, синеющие в сумерках, и лицо его было спокойным. Морщины, которых прибавилось за эти годы, лежали у глаз и рта глубоко, как борозды на вспаханном поле, и проседь на висках серебрилась в последнем свете заката, и он выглядел старше, чем тот человек, который десять лет назад выехал ей навстречу на вороном коне. В его глазах покой, тот глубокий, тихий покой, которого я не видела в нём никогда раньше: ни при первой встрече, ни на охоте у костра, ни в ночь перед битвой, когда он целовал меня горько и бережно, запоминая на случай, если завтра не наступит.

Завтра наступило. И послезавтра. И так ещё десять лет...

— Ты о чём думаешь? — спросил он, покосившись на меня.

Я думала о том, что десять лет назад стояла в бараке для рабов, с золой на лице, в изорванном платье, с кухонным ножом под соломой, и мир вокруг меня был таким страшным, таким безнадёжным, что единственное, что удерживало меня на плаву, была злость и упрямство, тупое, звериное нежелание сдохнуть в чужом теле на чужой соломе. Я думала о том, как далеко ушла от той женщины, от той перепуганной попаданки, которая не знала, как развести огонь и как обращаться к слугам, и которая, если бы ей показали это — город, мужа, детей, балкон, закат, тёплый ветер, — рассмеялась бы и сказала, что такого не бывает.

— О том, что Эдин завтра убьёт тебя за ворота, — ответила я.

Коннол фыркнул, обнял меня за плечи здоровой рукой и притянул к себе. Мы стояли на балконе, глядя на город, который построили из грязи, крови и упрямства, а тёплый, летний ветер, пахнущий скошенной травой и дымом очагов, шевелил наши волосы.

Внизу у ворот, старый дуб раскинул крону вширь, густую, тёмную, и в его широкой и прохладной тени, стоял длинный стол, за которым каждый вечер кто-то сидел. Потому что это место, под дубом, у ворот, стало сердцем города, его домом...

Конец