Книга Терновый венец для риага, страница 43 – Юлия Арниева

— Хорошая комната, — произнёс он с хрипловатой мягкостью, от которой по спине прошла непрошеная волна тепла. — Камин добрый, постель мягкая, можжевельником пахнет, как в детстве. Чего ещё мужчине желать?

Он помолчал, глядя на меня в упор, и добавил тише, с улыбкой, в которой обещание мешалось с озорством:

— Пока.

Это короткое «пока» повисло между нами, как искра над сухой соломой. Я выдержала его взгляд, не дрогнув, не отведя глаз, хотя щёки обдало жаром, и ответила ровно, сухо, как будто речь шла о хозяйственных расходах:

— Ужин через полчаса. Спускайся в зал.

Развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь с такой тщательной аккуратностью, будто от силы, с которой я её захлопну, зависело что-то важное. В коридоре я остановилась, прижавшись лопатками к холодной стене, и обнаружила, что сердце колотится часто, гулко, где-то у самого горла, и виновата в этом была не лестница.

«Соберись, — приказала я себе зло, сквозь стиснутые зубы. — Он тебе не возлюбленный, он политический союзник. Инструмент выживания. Договор, скреплённый кровью. Всё».

Ужин прошёл шумно и тревожно, как проходит первая трапеза в лагере, где вчерашние враги вынуждены делить хлеб. Зал, ещё хранивший на стенах бурые потёки, которые близняшки так и не отскребли до конца, был набит людьми до отказа: мои сидели по одну сторону длинных столов, люди Коннола по другую, и между ними, словно нейтральная полоса, зияли пустые места, которые никто не решался занять.

Бриджит превзошла себя. Похлёбка была густой, наваристой, с кусками солонины и крупно нарезанной репой, хлеб свежим, тёплым, с хрустящей коркой, и даже эля хватило на всех, хотя кухарка, как я подозревала, разбавила его водой, чтобы растянуть на вдвое большую толпу. Люди ели жадно, молча, уткнувшись в миски, и только когда голод отступил, а эль согрел животы, начались разговоры, поначалу осторожные, приглушённые, но постепенно набирающие громкость.

Я сидела во главе стола и видела всё. Как Финтан, набычившись, поглядывает на рыжего Кормака, сидящего напротив, и как тот нарочито не замечает этого взгляда, ковыряя ножом стол. Как Мойра, устроившись поближе к кухне, зорко следит за тем, кто сколько ест, и мысленно подсчитывает убывающие запасы. Как Орм, притулившийся в углу с кружкой, наблюдает за всеми разом, как пастух наблюдает за стадом, в которое запустили чужих собак.

Коннол сидел рядом со мной, по правую руку, и ел спокойно, не торопясь, отламывая хлеб крупными кусками и макая в похлёбку. В какой-то момент он потянулся к блюду с солониной, и его локоть задел мой, но он не отдёрнул руку, а задержал прикосновение на мгновение дольше, чем полагалось бы случайности, и, положив на мою тарелку лучший кусок мяса, произнёс, не глядя на меня:

— Ешь. Ты за весь день ничего не съела, я видел.

— Следишь за мной? — я подняла бровь, не притрагиваясь к мясу.

— Слежу за тем, чтобы моя жена не падала с коня от голода, — ответил он с невозмутимым спокойствием, отламывая кусок хлеба.

Я молча взяла мясо и откусила, не дав себе труда ни поблагодарить, ни огрызнуться, и Коннол, кажется, принял это за маленькую победу, потому что уголок его рта едва заметно дрогнул.

Он время от времени перебрасывался негромким словом то со мной, то с Ормом, то с кем-то из своих людей, которые подходили, наклонялись к его уху, шептали и отходили. Ни разу не повысил голоса, не отдал ни одного приказа, но я замечала, как его взгляд то и дело обегает зал, фиксируя то же, что фиксировала я: кто сел с кем, кто молчит, кто напрягся, где может вспыхнуть.