Книга Терновый венец для риага, страница 47 – Юлия Арниева

— Пойдём, — бросила я Коннолу, заворачиваясь плотнее в плащ. — Раз уж встал раньше меня, посмотрим на остальное вместе.

Он чуть приподнял бровь, уловив в моих словах то признание, которого я не хотела, но не сумела проглотить, промолчал, однако, и зашагал рядом, подстраиваясь под мой шаг.

Мы обходили башню, как два лекаря обходят тяжелобольного — ощупывая, простукивая, заглядывая в каждую щель, — и довольно быстро я обнаружила вещь, которая одновременно раздражала и обнадёживала: мы глядели на одно и то же, а видели совершенно разное, будто смотрели на мир сквозь стёкла разного цвета.

У конюшенных ворот я остановилась, потрогав проржавевшую петлю, которая держалась, казалось, на одном упрямстве и на честном слове, и пробормотала, ковыряя ногтем рыжую осыпающуюся ржавчину:

— Кузнецу нужно железо: на петли, ножи, котлы, крючья для коптильни, на инструмент к весне...

— Ворота, — перебил Коннол, и голос его стал жёстче, собраннее. — Сгнили изнутри, тараном вышибут за три удара. Нужны новые, из мореного дуба, обитые железом.

— Нам нечем обивать ворота, и если я потрачу последнее железо на укрепления, весной нечем будет пахать.

— А если ворота не укрепить, до весны можно не дожить, — парировал он, развернувшись ко мне всем корпусом, и в серых глазах его блеснула холодная, отточенная логика военного человека, для которого стены и ворота всегда будут важнее плугов, потому что мёртвым пахать незачем.

Мы стояли друг напротив друга посреди заснеженного двора, и между нами висело противоречие, которое, я подозревала, будет преследовать нас всю совместную жизнь: она думает о хлебе, он думает о мече, и оба правы, и ни один не может уступить, потому что от их правоты зависят живые люди.

— Половину железа на ворота, половину на хозяйство, — выговорила я наконец, сцепив руки за спиной. — Кузнец начнёт с петель и засовов, потом перейдёт к ножам.

Коннол помолчал, разглядывая меня тем прищуром, который я уже начинала узнавать и к которому ещё не решила, как относиться, — наклон головы, пауза, еле заметное движение губ, будто он пробует мои слова на вкус, прежде чем проглотить.

— Разумно.

— Ты удивлён? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

— Уже нет, — ответил он с той самой проклятой полуулыбкой.

Мы двинулись дальше, мимо кузницы, где уже грохотал молот, высекая из-под ударов снопы рыжих искр, мимо колодца, вокруг которого женщины, кряхтя и переругиваясь вполголоса, разбивали палками ледяную корку в вёдрах, мимо коптильни с её терпким, въедливым духом. Коннол расспрашивал, осведомляясь то о запасах зерна, то о сене для лошадей, то о том, откуда возят дрова, и выслушивал мои ответы, не перебивая, только лицо его мрачнело с каждой новой цифрой, тяжелея, как осеннее небо перед затяжным ненастьем.

Поднявшись на стену и окинув взглядом белую слепящую равнину, раскинувшуюся от подножия башни до самого горизонта, он остановился, опершись рукой о заснеженный камень бойницы, и произнёс тоном, в котором была сухая констатация очевидного:

— У тебя четверо дозорных, этого мало, нужно минимум восемь, посменно, и сигнальный огонь на южной башенке.

— У меня каждый человек на счету, — процедила я, чувствуя, как от его правоты, с которой невозможно было спорить, сводит скулы, — каждый, кого ставлю на стену, снят с охоты, или с рыбалки, или с ремонта.