Книга Голубой ключик, страница 68 – Лариса Шубникова

— Не отдавай, Алёша, — не удержалась от слез.

В тот миг подошел к ним Герасим, покашлял тихо, будто упреждая:

— Сударь, Яшку вашего запряг и возок уготовил. Едем, нет ли?

— Едем, Герасинька, — Софья смахнула слезу со щеки. — Едем.

К возку барышня едва ль не бежала, все боялась оглянуться на Алексея, чтоб не заплакать, чтоб не показать, как ей горько. Не хотела печалить его, зная как-то, что это сделает Бартенева несчастным, а то и вовсе — бессильным.

Кони мчали быстро и резво, полозья возка повизгивали на снегу, будто подпевали морозу, какой кусал за щеки, но тем и бодрил. Герасим нахлестывал лошадей, свистел, видно, старался распотешить Софью, да она не откликалась на его задор: смотрела на Бартенева, что ехал верхом рядом с санями. Хотела запомнить его таким: крепким, красивым, с нахмуренными соболиными бровями и блестящей теменью глаз. Бартенев же, как назло, отвечал ей взором, в каком чудился огонь. Софья вздыхала, отворачивалась, но после снова глядела.

— Софья Андревна, — Алексей выпрямился в седле и лихо заломил шапку, — Вернусь третьим днем поутру. Так вы уж встречайте тут же, у поворота.

— Вот еще, — она насмешливо фыркнула, глядя на лихого Бартенева. — Охота была мерзнуть.

— Отчего ж нет? — он потешно приосанился. — Согласитесь, я прекрасная компания. Или у вас есть на примете кто-то лучше?

— Что вы, голубчик, — она беспечно помахала рукой. — Лучше вас и не найти. И сладкоречивы, и милы, и галантны. Не подначиваете, не потешаетесь над наивной девушкой, да и хвастовства в вас никакого. Само совершенство.

— Рад, сударыня, что оценили меня по достоинству, — он важно покивал. — Вы гораздо умнее и прозорливее, чем я думал.

— Вы обо мне думали? — она кокетливо склонила голову к плечу. — Теперь мне неловко перед вами.

— Отчего же?

— Оттого, сударь, что я о вас — нет.

— А этого и не нужно, — он хмыкнул. — Довольно и того, что глаз с меня не сводите.

— Так больше смотреть-то не на кого, — она обвела рукой высокие ели и сугробы.

— Безумно рад, что в кои-то веки у нас нашлось нечто общее, — ответил Бартенев.

— Что же?

— А то, Софья Андревна, что и я думал о вас за неимением другого. Впрочем, иногда я вспоминал о Яшке, — Бартенев потрепал коня по шее. — Надеюсь, вы простите мне эту переменчивость.

— Разумеется, прощу, — она послушно закивала. — Но припомню, и не раз.

Чудно, но ехидная пикировка развеселила всех: Герасим похохатывал, Бартенев улыбался, Софья смеялась. Впрочем, совсем скоро дорога привела к кромке защитного полога, какой едва заметно мерцал и переливался на солнце, походил на прозрачную слюду и чуть рябил, будто вода, по которой прогулялся легчайший ветерок.

— Дальше вам нельзя, — Бартенев стал серьезен. — Возвращайтесь, иначе, аука запутает, будете кататься кругами до темени.

— Доброго пути, Алексей Петрович, — попрощался Герасим, стянув шапку с головы.

— Софья Андревна... — начал было Бартенев, но умолк.

— Прощайте, голубчик, — тихо сказала барышня. — Возвращайтесь скорее.

— Будете ждать? — спросил он.

— Буду, — отвернулась, пряча румянец.

Бартенев не сказал более ни слова, и только стук копыт по утоптанной дороге, подсказал Софье, что он уехал.

— Не печальтесь, барышня, — утешал Герасим, поворачивая возок к усадьбе. — Вернется ваш ненаглядный.