Книга Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал!, страница 54 – Алекса Рид

— Или что-то, что она хочет уничтожить. И она использует вас, как таран. Если вы найдете что-то компрометирующее ее или ее семью в деле Гензера, она будет первой, кто об этом узнает. Или успеет подменить документы. А вас потом обвинят в краже или фальсификации.

Голова шла кругом. Каждая их мысль оказывалась глубже и страшнее предыдущей.

— Что же делать? — спросила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Играть ее игру, — неожиданно сказала Фрида, и в ее глазах засверкал знакомый азарт.

Утро на работе было непривычно тихим. Гул пишущих машинок, привычный с первого дня моей работы, сменился гнетущей тишиной. Я уже и забыла, как без Фриды тут тихо. Приемная, полная жизни и суеты, теперь казалась просторной, холодной и абсолютно безликой. Ее стол стоял пустым, стертая поверхность начищена до блеска — памятник сорока годам службы, оставленный без хозяина. Теперь здесь была только я.

Я вошла в кабинет, держа в голове четкий план: спокойно, по-деловому изложить факты о ночном визите. Мы должны были действовать как союзники. Он не должен разбиратся один.

Рихард стоял у карты, что висела на стене, и что-то отмечал цветными булавками. Он обернулся на мой шаг, и его лицо было той самой каменной маской, за которой ничего нельзя было прочесть.

— Вы опоздали на десять минут, — произнес он ровным, бесстрастным тоном, каким читают строевой устав.

— Учитывая вчерашние события, замечание устное. Приступайте к работе. На вашем столе — текущие задачи.

Он повернулся к карте спиной, давая понять, что разговор окончен. Все мои приготовленные слова застряли комом в горле. Я молча вышла, ощущая ледяной ожог где-то под ребрами. Какая я трусиха.

Мой стол действительно был завален. Папки с отчетами по интендантской службе, кипа неразобранной корреспонденции, несколько криво написанных от руки рапортов, которые нужно было перепечатать. Работа на три дня. Я села и открыла первую папку, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Они плыли перед глазами.

Весь день прошел в монотонном, напряженном молчании. Он выходил из кабинета, молча клал новые бумаги на край моего стола или забирал готовые, не глядя на меня, не произнося ни слова сверх необходимого: «К пяти», «Перепишите», «Архив, 74-й год». Я работала, чувствуя, как тишина и это ледяное отчуждение сжимают горло тугой петлей. Это было хуже любых упреков. Вне работы он был совсем другим.

К четырем часам, движимая скорее упрямством, чем надеждой, я заварила чай. Черный, крепкий, две ложки сахара. Ритуал, унаследованный от Фриды. Последняя ниточка, связывающая с прошлым, которое было всего несколько дней назад. Я постучала и вошла.

Он сидел за столом, уткнувшись в документы. Поставила кружку рядом. Он кивнул, не отрываясь.

— Мне нужно поговорить, — сказала я, и голос прозвучал хрипло от целого дня молчания.

Он медленно поднял взгляд. В его лазах не было ни ожидания, ни тепла. Было терпение, граничащее с раздражением.

— У меня мало времени. Говорите.

Я вынула из кармана платья бархатную перчатку и записку, положила их поверх рапорта, который он читал. Он посмотрел на них, и на долю секунда что-то мелькнуло в глубине его взгляда — острый, холодный блеск, тут же погашенный. Он взял записку.