Книга Домой приведет тебя дьявол, страница 65 – Габино Иглесиас

— Теперь в твоем гребаном уродливом рту не хватает двух зубов. Они у тебя там больше не появятся, так что каждый раз, когда будешь улыбаться, будешь вспоминать меня, hijo de la chingada^[185]. Помни, что я сделал это с тобой. Посмотри на меня! Помни, что я расхерачил твой рот, потому что ты нес расистское говно. Помни, что я расхерачил тебя, потому единственный язык, на котором говорит моя amá, досаждает тебе.

Хуанка подошел к нему вплотную, приставил ствол пистолета к его лбу.

— С этого часа каждый раз, когда будешь видеть смуглокожего человека, будешь держать свой вонючий рот на замке. И если тебе доведется говорить с людьми по имени Martínez, García, Vázquez, Rodríguez, Torres, Hernández, Morales, Pе́rez, González, Sánchez… ты будешь вежлив с ними. The pinche frontera^[186] появилась только с вашим приходом, pendejo, так что никого и никогда не смей посылать назад. Эта земля не твоя, это земля наша. Esta no es tu pinche casa^[187]. В следующий раз, когда твое маленькое белое расистское говно полезет тебе в голову, вспомни, что твоя семья приплыла сюда на долбаном корабле и не слишком давно. А потом вспомни, что смуглокожий человек заставил тебя плакать на парковке, как какую-нибудь маленькую сучку, выбив сначала из твоего глупого рта два зуба. Ты меня понял?

Я был уверен, что Крис сейчас зарычит и бросится на Хуанку. Ни один мужчина не может вынести такую боль, такое унижение и не ответить той же монетой, верно? Я ошибался. Ничего такого он не сделал. Он вместо этого зарыдал еще громче и кивнул, сопли, кровь и слюна текли по его лицу, образуя омерзительное коричневатое месиво, покрывшее нижнюю часть его лица, бороду, грудь.

— Ну вот, хороший мальчик, – сказал Хуанка. – А теперь подбери свои зубы, вытри о свою рубаху и дай мне.

Что-то в лице Криса изменилось, его лицо сдвинулось на несколько дюймов влево, как морда любопытной собаки. Он не был уверен, что правильно понял Хуанку.

— Да-да, ты меня услышал, cabrо́n. Возьми свои зубы, вытри с них твою грязь рубашкой и дай мне. Я их сохраню.

Крис не шелохнулся.

— Быстро! – сказал Хуанка, подтолкнув голову Криса стволом пистолета.

Крис поморщился. Потом он положил руку на землю и взял свои зубы, дрожащими пальцами он отер их о подол своей рубахи и положил в протянутую руку Хуанки, который тут же сунул их в свой карман и развернулся.

— А теперь слушайте, что будет дальше, уроды. Мы сейчас с моими друзьями сядем в машину и уедем на хер отсюда. Если вы поедете следом, мы вас убьем. Если вызовете копов, мы убьем копов и потом найдем вас и тоже убьем. Я сфотографирую все номера машин, что стоят здесь. Если вы вынудите меня вернуться сюда, прихватив с собой друзей побольше, то эта сраная дыра появится в новостях в первый и последний раз. Вы меня поняли?

Когда мужчины смотрят на рабочий конец пистолета, вся их мужественность превращается в песчаный замок, построенный слишком близко к прибою. Два идиота, которых я все еще держал под прицелом, кивнули, как школьники. Они были перепуганы. Они сдались. Они не были привычны к такому уровню насилия. Крис на земле пробормотал что-то хриплое, похожее на извинение, потом закашлялся кровью.

— Vámonos^[188], – сказал Хуанка.

Я не знал, что мне делать. Держать кого-то под прицелом, а потом просто взять и уйти – это казалось мне опасным. Эти ребята могут сесть в машину и пуститься за нами в погоню. Выбить два зуба у кого-то – это больше чем причинить боль. Это не оскорбление, это такая охеренная атака, которая никогда не будет забыта.