Книга Казанский мститель, страница 49 – Евгений Сухов

— Конечно. Иначе бы тот человек из тени убил бы и меня, в чем я ничуть не сомневаюсь. Он хоть и стоял от меня далече, и лица я его не видел, но от него веяло такой опасностью, что у меня промеж лопаток мурашки побежали… — Ираклий Георгиевич немного помолчал и, вздохнув, продолжил: — За деньгами пришел тот, в бобровой шубе, и я передал ему пять тысяч. На сей раз нас действительно никто видеть не мог… — Коркия немного помолчал, после чего с мольбою в голосе и во взгляде произнес: — А вы точно исполните, что мне обещали?

На что судебный следователь Воловцов, посмотрев на Коркию, сквозь зубы произнес:

— Я свое слово держу, любезный…

Итак, следствие возвращается в самое начало. Долгий и обстоятельный допрос товарища управляющего Казенным Пороховым заводом подполковника Коркии ожидаемых результатов не принес. Хотя в лице молодого господина в бобровой шубе, выступающего в роли посредника, появилась тонюсенькая, но ниточка. Она может либо порваться, либо привести к стрелку.

Следовало опросить директора заводской конно-действующей фабрики по вымочке порохов Алексея Илларионовича Угрюмого, который, по показаниям полковника Коркии, вполне мог видеть этого господина.

Что ж, побеседовать с ним определенно стоило…

Алексей Илларионович Угрюмый вполне оправдывал свою фамилию. Похоже, правы были древние китайцы, шумеры и парочка российских философов-исследователей конца девятнадцатого века, полагавшие, что имя и фамилия в какой-то мере предопределяют черты личности человека, его характер и, как следствие, его судьбу.

Алексей Илларионович был человеком спокойным и уравновешенным. И даже будучи студентом Промышленного училища, не уподоблялся прочим студентам: не пил вино полными стаканами в винном подвальчике неподалеку от Воскресенской церкви (весьма популярное местечко среди студентов всех вузов), не дебоширил, будучи подшофе, и не являлся частым клиентом Первой полицейской части. Даже не посещал дешевые дома терпимости в Мокрой слободе, где за два пятиалтынных и даже за двугривенный можно было получить разовое телесное удовлетворение.

С лица Алексея Угрюмого почти никогда не сходило пасмурное выражение. И даже когда он улыбался, что случалось нечасто, глаза его сохраняли какое-то безотрадное выражение. Как будто жизнь приносила ему нескончаемые беды и страдания. Так что это не случайно, что к началу двадцатого века все фабрики и технические мастерские Казенного порохового завода получили механические двигатели, а его фабрика по вымочке порохов так и продолжала оставаться — единственная на всем заводе — на конной тяге. Выходило, что радоваться Алексею Илларионовичу и правда особенно было нечему.

Когда к Угрюмому на квартиру в один из мартовских вечеров заявился судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов (именно так он и представился по всей форме), Алексей Илларионович удивления своего никак не выказал. Не удивился он и даже тогда, когда незваный гость в форменной шинели из мериносовой шерсти заявил, что он, Алексей Илларионович Угрюмый, является свидетелем по делу об убийстве помощника асессора Губернской казенной палаты коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова.

Насупленно глянув на вошедшего, Алексей Иллиарионович лишь только молвил: