Книга Губернское зарево, страница 57 – Евгений Сухов

— Кого несет в такую рань? – послышался сонный голос.

— Это Богдан Хмельницкий, – ответил Петухов бодрым голосом, – староста артели строителей. Я насчет работы к вам…

— Какой еще такой Богдан Хмельницкий… – послышалось из-за двери, а потом она открылась, и в образовавшуюся щель околоточный надзиратель тотчас просунул сапог:

— Открывайте, полиция!

Он с силой распахнул дверь и вошел в сени. За ним в дом ворвались полицейские и заключили Ивана Ерофеича в железные объятия.

— Вы, Иван Ерофеич Калмыков, задерживаетесь за присвоение себе чужого имени и выдавание себя за другого человека. Это пока. А после досмотра вашего дома, на что у меня имеется разрешение, – Петухов потряс перед носом Калмыкова официальной бумагой, скрепленной прокурорской подписью, – возможно, обвинение будет переквалифицировано на более тяжкое…

Калмыков хлопнул глазами и сник. Буквально через пять минут на дощатом столе комнаты, за которым сидел Петухов, следящий за обыском, уже лежала пачка измятых процентных бумаг с неотрезанными купонами и семь червонцев с мелочью.

— Это что? – строго спросил околоточный надзиратель, доставая из кармана памятную книжку с записанными в ней номерами пропавших доходных бумаг усопшей Марьи Степановны Кокошиной.

— Это не мое! – воскликнул не на шутку испуганный Калмыков.

— Я покуда не спрашиваю вас, чье это, – процедил сквозь зубы Петухов, – хотя скоро и спрошу. Я спрашиваю вас – что это?

— Не могу знать!

— Ага, значит, не можете знать. – Сравнив номера процентных бумаг с записанными номерами в памятной книжке и увидев, что они полностью совпадают, Петухов расплылся в улыбке и вполне дружелюбно посмотрел на Калмыкова: – А ведь прав оказался Воловцов!

— Чево? – задохнулся от нахлынувшего страха Иван Ерофеич.

— Я говорю, что теперь, после нахождения процентных бумаг, похищенных у зверски убиенной гражданки Кокошиной, вы, гражданин Иван Ерофеев Калмыков, подозреваетесь в убийстве. Тщательно спланированном и крайне циничном, что усугубляет последующее наказание. Убийство, с последующим ограблением означенной домовладелицы Ямской слободы гражданки Кокошиной Марьи Степановны.

— Я никого не убивал!!! – уже в голос кричал Иван Калмыков, в ужасе выпучив глаза.

Петухов поднялся, всем своим видом показывая, что прения сторон на этом закончены, и спросил:

— Где часы в серебряном корпусе, сволочь?

— П-п-продал, – дрожащим голосом ответил Калмыков.

— Продал… – повторил за ним Петухов. – Стало быть, вы признаете, что убили гражданку Кокошину и завладели ее процентными бумагами, серебряными часами и наличными деньгами?

— Нет, не признаю! – тотчас выпалил Калмыков.

— А-а, – протянул околоточный надзиратель. – Как это я сразу не догадался, что бумаги эти вам подбросили ваши недоброжелатели. Ведь так, господин Калмыков?

— Нет, – неожиданно ответил Иван Ерофеич.

— Нет? – искренне удивился Петухов.

— Бумаги и часы мне дали на сохранение… – почти прошептал отставной солдат.

— Да что вы говорите? И кто же попросил подержать все это у вас дома?

Калмыков замолчал и опустил голову.

— И если вас «попросили» подержать все это добро дома, то почему вы принялись его тратить? – в упор посмотрел на бледного Калмыкова Петухов. – Нехорошо тратить чужое, – добавил он, качая головой. – Или это все же ваше?