Книга Злополучный номер, страница 115 – Евгений Сухов

День стоял солнечный. Это был один из последних теплых дней, а может, самый последний, после которого осень уже безапелляционно возьмет бразды правления в свои руки.

Ждать долго не пришлось: со стороны улицы показался высокий мужчина крепкого телосложения, уверенной походкой приближающийся к парадному крыльцу нужного корпуса дома Бунина.

— Ну, как? – спросил Лебедев, первым заметив уверенно шедшего господина. – Это он?

Воловцов, не поворачивая головы, перевел взгляд на идущего мужчину…

Тогда, когда он допрашивал Полянского по делу об убийстве уездного исправника Полубатько, перед ним был парень, хоть и набравшийся гонору и жесткости во время отбывания срока за укрывательство краденой (будто бы) лошади, но – просто парень. Он обдумывал ответы, как мог, выгораживал себя, обвинял исправника Полубатько в подтасовке фактов и врал, если видел, что следователь не имеет весомых доказательств. Шедший же к парадному подъезду дома Бунина человек был матерым мужчиной, который не будет раздумывать, как ему поступить, если его прижмут обстоятельства. Этот не будет ни о чем сожалеть, не станет валить вину на другого, выгораживая себя, и сделает так, как решил, не продумывая последствий и не прикидывая, как лучше. И все же это был он, Георгий Полянский…

— Да, это он, – негромко, но твердо произнес Иван Федорович.

— Что ж, руки у него вполне здоровые, – заметил Владимир Иванович.

— Что будем делать? – спросил Воловцов.

Начальник сыска удивленно посмотрел на него:

— Как что, брать…

— Сейчас? – задал глупый вопрос Иван Федорович, нащупывая в кармане револьвер.

— А когда еще! – едва не прошипел на него главный сыщик Москвы и притворно захохотал. – Может, сегодня вечерним поездом он уезжает в Париж. Или в Баден-Баден, поправить свое пошатнувшееся на ниве убийств здоровье. Все, начали охоту…

Продолжая иронически хохотать, Лебедев скорым шагом направился наперерез Полянскому, дабы перехватить его в нескольких шагах от парадного. Поравнявшись с ним, Владимир Иванович приподнял шляпу и произнес извиняющимся тоном:

— Прошу прощения, сударь, рассудите нас с другом, ради Христа. Иначе мы просто с ним поссоримся. Вот он, – указал Лебедев на подходящего к ним с опущенной головой Воловцова, – утверждает, что Москву в восемьсот двенадцатом году зажгли сами жители Первопрестольной, не желая, чтоб город во всей своей красе и убранстве достался врагу. Смешно, ей-богу! Ведь у москвичей рука бы на такое святотатство не поднялась… А вот я, сударь, – Владимир Иванович для пущей убедительности засунул руки в карманы (в одном из которых лежал револьвер) и выпятил грудь, – заявляю, что Москву зажгли французы, поскольку были крайне разочарованы, что им не вручили ключи от города и не оказали никаких почестей, как победителям. Зажгли как раз в отместку за такое понесенное ими унижение, и даже презрение… А вы как думаете, сударь? Вы что можете сказать по этому поводу?

— Я, господа, как-то об этом не ду…

Полянский оборвал себя на полуслове, заметив краем глаза, как из кармана ироничного господина, вдруг переставшего хохотать, появляется рукоять револьвера.

Решение им было принято сразу. И быстрее, нежели господин, ратующий за сожжение Москвы французами, успел вытащить из кармана револьвер и взвести курок. Что было силы Полянский ударил его в лицо, но тот успел увернуться. Однако все равно был сбит с ног бросившимся на него грудью убийцей, который, перепрыгнув через упавшего Лебедева, кинулся бежать. Иван Федорович тут же последовал за ним, мешая Лебедеву прицельно выстрелить.