Онлайн книга «Злополучный номер»
|
Все колодники вокруг начальства столпились, гудят, словно улей разбуженный, и Циркач ближе всех к Гольденбергу стоит. А Степка осенил себя крестом троекратно и добавил: — Век воли не видать, господин начальник, ежели я баки вкручиваю[15]. — В карцер у меня пойдешь, – прошипел Фищев. – На месяц! — И пойду, – с истерическими нотками воскликнул Хлыщ. – За правду страдать мне не привыкать! Фищев надулся, как индюк: — А ну, сказывай немедля, кто в казарму водку принес? — Он! – снова повторил Степка и заскорузлым пальцем указал на Гольденберга. – Это он для блезиру только такой строгий, а на самом деле, если ему лавье[16] хорошее посулить, так любое желание сполнит. В этом, господин начальник, уж будьте благонадежны. — Врешь… — А я доказать могу, – сказал Хлыщ, мимолетом взглянув на Циркача, который уже стоял не в первых рядах, а подалее. — Ну, докажи, – зло ощерился на него смотритель. — А велите, ваше высокоблагородие, пусть господин старший надзиратель карман брючный с правой стороны вывернет, – нагло заявил Степка. — И что? — А то, что в нем моя трешница лежит. Сам видел, как он ее туда клал. — Ну, и что, – хмыкнул смотритель. – В моем портмоне две трешницы лежат, так что с того? — Ну, – весело посмотрел на начальника тюрьмы Хлыщ, – про ваши трешницы, ваше высокоблагородие, я не ведаю, а вот та, что я господину старшему надзирателю за сулейку[17] отдал, уголок имеет малость оторванный да пятнышко кровяное на обратной стороне аккурат посередине герба державного. Это я палец вчера занозил… Фищев невольно перевел взор на Гольденберга. Старший тюремный надзиратель принял этот взгляд за признак недоверия к нему и демонстративно вывернул правый карман. И из него выпала на грязный пол казармы сложенная трехрублевая бумажка. — Ага! – воскликнул Степка, победоносно глядя на смотрителя тюрьмы, и добавил с нотками незаслуженной обиды: – Ну, вот, а вы мне не верили, ваше высокоблагородие. — Так, может, это не та трешница, – неуверенно произнес Фищев. — А вы разверните, – загудели в толпе колодников. – Может, не та. А может, и та… Начальник тюрьмы наклонился и самолично поднял купюру. В гробовой тишине, установившейся в казарме, он медленно развернул сложенную денежку. Один уголок ее был и правда немного оторван, а на обратной стороне трехрублевого билета, в самом центре державного герба, красовалось свежее кровяное пятнышко… Конечно, Хлыща отправили в карцер. Не на месяц, но на полную неделю. Когда он вышел, то получил от Сухорукого и Деда причитающиеся ему три с полтиной. — Благодарствуйте, братцы, – сказал он, усмехнувшись. – Ежели что, обращайтесь… — Непременно, – усмехнулся в ответ Дед. Циркач рубль серебром принял как само собой разумеющееся. Кивнул Деду и Сухорукому, сунул денежку в карман и словно растаял, будто его и не было. Интересным колодником был этот Циркач, прозванный так потому, что до суда, определившего его на каторгу, он ходил по ярмаркам с небольшой цирковой труппой, показывал фокусы с картами и исчезновением шелковых платков, которые затем обнаруживались в карманах зевак. Одновременно из этих же карманов исчезали портмоне, кошельки и брелоки с часами и цепочками и даже серебряная мелочь. Однажды, на Яблочный Спас, Циркач вместе со своей труппой показывали представление на площади недалеко от церкви, в которой стояла в золотых ризах явленная чудотворная икона Божией Матери. После представления икона исчезла таким же чудесным способом, как и явилась три с половиною столетия назад. Следствие по этому громкому, на всю Россию, делу велось самым тщательнейшим образом, после чего икона обнаружилась у раскольников-беспоповцев. Оказалось, что они посулили пять сотен рублей серебром тому, кто ее для них добудет. Циркач и добыл. И получил пятнадцать лет каторги, то есть, вдвое, нежели полагалось бы за простую кражу, поскольку преступление было признано судом святотатственным, за что наказание удваивалось. |