Книга Влюбленный злодей, страница 35 – Евгений Сухов

Амалия Романовна немного помолчала, видимо, собираясь с мыслями, после чего, коротко ответив мне «да», плавно заговорила:

— В то утро, которое сделалось самым худшим для меня во всей жизни, меня и Александра Юльевича разбудила горничная Юленьки Евпраксия. Со слезами на глазах она рассказала нам, что наша дочь пребывает в ужасном состоянии и что ночью на нее было совершено через окно страшное нападение. Мы начали было расспрашивать ее: кто напал, как напал, когда? Что он сотворил с нашей Юленькой, и почему она, Евпраксия, не сообщила нам о происшествии тотчас после того, как оно случилось? «Барышня не велели», – ответила нам Евпраксия и залилась слезами. Большего мы от нее тогда так и не смогли добиться… – Амалия Романовна перевела дух, как-то беспомощно взглянула на меня и продолжила: – Кое-как одевшись, мы поднялись в комнату Юлии. Она стояла у разбитого окна в разорванной и окровавленной ночной сорочке, свисающей с нее буквально лохмотьями, и неотрывно смотрела на улицу. Потом, верно, услышав, что мы вошли, она оглянулась, и мы увидели ее наполненные ужасом глаза. «Он там, там»! – вскричала она, указывая на окно. Но когда Александр Юльевич кинулся к окну, то на набережной уже никого не было.

Мы спросили, кто это был. Юлия сказала, что на улице она только что видела поручика Скарабеева, который смотрел на ее окна и нагло улыбался. А потом она сказала, что это он залез ночью к ней в окно и измывался над ней, покуда горничная Евпраксия не услыхала шум и не стала стучаться в дверь… «Ты уверена, что это именно поручик Скарабеев сотворил с тобой все это?» – спросил Юленьку Александр Юльевич. «Уверена», – твердо ответила она.

Признаться, в это время я столь же неистово ненавидел этого мерзавца Скарабеева, как и графиня Амалия Борковская. У Амалии Романовны от гнева и возмущения даже порозовели щечки, и теперь она выглядела много младше своих лет…

— Подробно расспрашивать дочь о случившемся ночью мы не решились, так как состояние Юлии не позволяло этого сделать, – продолжила Амалия Романовна, не сразу справившись с нахлынувшими на нее чувствами. – Дочь была очень слаба, у нее ныло и болело все тело, избитое этим мерзким человеком. Тогда же, в комнате Юлии, у нас состоялось что-то подобное семейному совету, на котором мы решили не придавать огласке случившееся, чтобы не позволить злым языкам поносить нашу фамилию и не дать запятнать честь нашей дочери.

— У вас имеются в городе недоброжелатели? – поинтересовался я. – А может, враги?

— Врагов у нас нет. Да и явных недоброжелателей, полагаю, тоже не имеется, – подумав, ответила Амалия Романовна. – Однако завистники наверняка существуют, и их немало. Мы ведь живем открытым домом, так что у нас без малого полгорода перебывало…

— Понятно, – кивнул я, признавая резонность сказанного моей собеседницей. – А как вы думаете, то, что случилось с вашей дочерью, это покушение на убийство или насилие иного рода?

— Я… не знаю, – услышал я ответ и решился на очень неудобный для Борковской вопрос:

— А вы проводили врачебное освидетельствование Юлии Александровны сразу после… случившегося?

— Нет. – Амалия Романовна с явным испугом посмотрела на меня. – Как вы себе это представляете? Это же скомпрометировало бы нашу дочь даже в том случае, если бы осмотр врача решительно ничего не дал. Ну, а если бы освидетельствование показало, что наша Юленька… нашу Юленьку… – Графиня Борковская замолчала и резко отвернулась.