Книга Влюбленный злодей, страница 58 – Евгений Сухов

— Ну, ежели так… Он живет в доме Языкова на Малой Покровской.

Поблагодарив, я отправился на Малую Покровскую.

Дом Языкова представлял собой каменный двухэтажный доходный дом, занимаемый четырьмя квартирами; нижние две имели отдельные входы.

В одной из них на первом этаже, вросшем в землю едва ли не на полсажени, проживала семья Игумновых: сам стекольных дел мастер, его супруга Феоктиста Ивановна, четверо их детей и старая бабка, то ли мать Феоктисты Ивановны, то ли ее тетка. Собственно, уточнять, что это за бабка, мне было без надобности, поскольку пришел я сугубо к Афанасию Яковлевичу, который почивал, приоткрыв рот, на старом диване с валиком в изголовье.

— Афоня! К тебе по делу пришли, поднимайся! – толкнула супруга локтем Феоктиста Ивановна. Но спящий мастеровой на тычок никак не среагировал. – Афоня! Проснись, кому говорю! – ткнула она мужа уже кулаком в бок. Однако и на этот раз Афанасий Яковлевич не изволил проснуться, лишь коротко и протестующе всхрапнул.

Тут к дивану по-деловому подошла та самая бабка, которая Феоктисте Ивановне то ли мать, то ли тетка. Пожелтелые пергаментные старческие щеки ее были раздуты. Подступив вплотную к спящему, она вдруг неожиданно прыснула ему в лицо водою, как это делают при глажке белья, и, пристально глянув на хрюкнувшего стекольщика, удовлетворенно произнесла:

— Пробуждается, кажись.

Афанасий Яковлевич открыл глаза, сел и уставился на бабку. В его мутных глазах загорелась слабая искорка мысли.

— Ты чо, старая, белены объелась? – взъярился Игумнов.

Старуха ничего не ответила, но было видно, что, причинив Афоне пакость, осталась весьма довольна собой. Развернувшись, бабка вышла из комнаты, не сдерживая язвительной ухмылки. Судя по всему, старушка все же приходилась Игумнову тещей…

Представившись, я вежливо спросил Афоню:

— Как ваше здоровье, милейший?

— Оно, конечно…

— Вы можете говорить?

— Приходится, – последовал ответ.

— Вы всех стекольщиков в городе знаете?

— А то, – снова услышал я.

— Скажите, вы знаете, кто вставлял стекло взамен разбитого в доме генерала Борковского? – задал я вопрос, собственно, и приведший меня в квартиру запойного стекольщика.

— Знаю, – уверенно произнес Афоня и даже попытался встать с дивана, что вначале ему удалось, но через мгновение его качнуло, и он опять сел.

— И кто это? – спросил я.

— Я, – ответил Афоня и поднял на меня мутный взор, в котором можно было различить признаки сознания.

— Прекрасно. Значит, вы, – констатировал я, крепко сомневаясь, следует ли дальше задавать вопросы.

— Ага, – произнес Игумнов и вдруг заорал: – Фе-еня-а-а!

Мгновенно возле дивана выросла супруга Афони.

— Мне это… налей, – потребовал у жены Игумнов. – Подлечиться бы.

— И так две недели пьешь. Сколь можно-то? – попробовала урезонить мужа Феоктиста Ивановна. Но из ее наставлений ничего не вышло.

— Налей! – грозно потребовал муж. – Смерти моей хочешь?

Феоктиста Ивановна скрылась в кухне и через минуту вернулась со стаканом в руке, на две трети заполненным мутной жидкостью, не иначе самогоном собственного производства.

— На, подавись! Утроба твоя ненасытная, – промолвила она в сердцах.

— Не дождешься, – принял он стакан из рук жены. – Ща я полечусь малость, – посмотрел на меня Афоня Игумнов и одним махом выпил самогонку. Громко и со вкусом крякнув, он какое-то время сидел недвижимо, уставившись в одну точку и прислушиваясь к процессам, происходящим внутри организма, потом поднял на меня прояснившиеся глаза и подтвердил: – Да, я вставлял разбитое стекло в комнате дочери генерала Борковского.