Книга Три письма в Хокуто, страница 57 – Анни Юдзуль

Привыкнув всецело полагаться на зрение, он не знал, что делать, когда оно изменило ему.

Пальцы ног коснулись окошка света. Он шагнул осторожно, будто на полу могли быть ловушки. Глупая мысль, но… кто теперь знал, что могло быть, а что нет?

В обставленном рисоваркой и чайником уголке, выдававшем себя за кухню, было совсем темно. Овечка ощупью отыскал чашку. Внутри котла началось движение, и затем прозвучал голос Окадзаки-сана:

— Не спится?

Овечка пожал плечами, но этот жест утонул в темноте. Ему никогда не приходилось говорить с Окадзаки – это был какой-то монах, которого Букими притащил забавы ради. Просто игрушка – такая тихая и бессловесно сносящая все, что руки хозяина готовы предложить.

— Понимаю. – Он продолжил.

Овечка увидел, что у него родился какой-то вывод. Какой-то вывод о нем. Но был ли он верным? Как теперь можно было отличить верное от неверного? Будто подслушав его мысли, Окадзаки вновь заговорил:

— Накануне дождя у меня тоже бывает тревога. Думаю, это осталось от наших предков – быть начеку, чтобы дождь не уничтожил посевы и не затопил дома.

— У меня нет предков, – ответил Овечка.

— Конечно есть. Мы все приходим из какой-то точки, и ты не исключение.

— Я не человек.

— Но ты существуешь. Никто не появляется из ниоткуда.

Овечка уловил тонкую нитку теории и схватился за нее обеими руками. Она вела его к Дамбе и к ребенку, поджимающему холодные ноги и кутающемуся в одеяло, когда за окном гремел гром. Овечка не видел, но чувствовал, что Окадзаки улыбнулся.

— Кто ты такой?

— Никто. Ни мужчина, ни женщина – всего лишь простой монах.

— Откуда ты ведаешь вещи?

— Я съел очень много книг.

Овечка вздрогнул, подумав о Рофутонине, который без конца тащил в рот несъедобное барахло вроде посуды или одежды. Или книг.

— Ты знаешь?.. – Овечка замолчал, пытаясь сформулировать то, что хочет спросить. Разум, в беспокойстве ища ответы, сражался с его маленьким упертым ртом. – …Ты знаешь, как отличить правду от лжи?

Окадзаки-сан сел, зашуршав по металлической стенке котла, и подвинулся к самому краю.

— Когда узнаю, стану Буддой. Но знаешь, встретишь Будду – убей Будду.

— Я не понимаю.

— Хочешь освободиться от уз – убей то, к чему привязан. Убей свой глаз, которым привык смотреть, и сможешь увидеть больше.

Овечка кивнул. Он отвернулся к закутку, где чайник, стоявший на раскалившейся плитке, готовился пустить первый полупрозрачный пар. Пальцы Овечки вслепую прошлись по столешнице и ощупью нашли рукоять ножа. Кончик ножа озарился неясным светом, когда Овечка поднес его к глазу.

На оконном стекле появился конденсат. Когда Букими заворочался грязной кучей где-то под покрывалом, дождь уже прошел; на улице царила серая дымка – последние капли прохлады перед грядущим знойным полуднем.

Овечка сидел, скрестив ноги, над тонкой книжонкой. Его обычно ясные глаза – оба целых – и сами были похожи на водную взвесь за окном. Он плыл где-то там, за украшенной линиями и пузырьками радужкой, в своих мыслях, скользил между строчек. Букими улегся на спину.

— Решил встать пораньше?

— Ты мне врешь? – Овечка не обернулся. Его тело было расслаблено, а голова, окруженная распушившимися от дождя волосами, будто была погружена в облако.

— Нет, – ответил Букими, и тогда Овечка взглянул на него. Он остался неподвижным и ничего больше не сказал. Букими поплелся в дальнюю кафельную комнату – уборную.