Книга Три письма в Хокуто, страница 80 – Анни Юдзуль

Якко бегло осмотрелся. Жар рос впереди, в первом вагоне. Огня еще не было видно. Земля, усыпанная осколками, в остальном была совсем голой. Никаких тебе полезных инструментов, Якко, никакой помощи от мироздания! Сам, все сам! Якко бросился к кабине машиниста и попытался сдвинуть дверь.

Не сразу, но она поддалась.

Якко протиснулся в узенький, оббитый белым пластиком предбанник. Первым, что он увидел, была широкая приборная панель: из-под нее валил едкий черный дым. Часть креплений оплавилась, валялось сбитое высокое кресло. Тело машиниста раскинулось ничком, помутневшие глаза выпучились и уставились перед собой. Якко передернуло. Нет, ну все-таки превращаться в предметы после смерти гораздо эстетичнее.

Якко рванул вперед и с пинка оторвал пластмассовый корпус. Дым заполнил кабину за считаные секунды; он с усилием врезал какой-то металлической штукой по стеклу. Едва кислород добрался до электроники, та воспламенилась. Якко сорвал китель машиниста с крючка и принялся тушить приборную панель. Ох, был бы огонь подвластен ему! Он бы такое…

Якко остановился. Огонь прибился, но жар набирал обороты; черный дым обступил его, царапая гортань. Якко сглотнул горечь. Посмотрел на свои руки. Протянул их к центру управления и с силой втянул воздух.

Бронхи свело спазмом. Якко с трудом удержал кашель внутри. Жар пополз по его жилам, обжигая мягкие ткани, оставляя на коже красные змейки. Он набирал его, как шарик набирает воздух, вбирал все больше: тот заполнял его тело удушливой уютной сонливостью.

Он тяжело отступил, вдруг стал таким неповоротливым. С правой стороны зароилось движение; Якко медленно повернулся к его источнику. Тело машиниста мелко тряслось, точно в припадке. Якко тяжело вздохнул. От этого Букими одни проблемы…

Женский крик разрезал тишину. Якко с трудом перевернул кресло, накрывая им пытающееся совладать с руками и ногами тело.

— Полежи здесь, приятель, – бросил он и выпрыгнул из кабины.

Каждое движение давалось тяжело, будто он пробирался сквозь толщу заледеневшего снега. Он достиг начала вагона-западни. Остановился, чтобы подышать. С кожи сорвался первый полупрозрачный пар. Голова с трудом соображала. Якко дотянулся до металлической обшивки и дал жару волю.

Стремительно, точно выстрел, жар пустился наружу сквозь его пальцы. Металл легко поддался, краснея, движению ладоней. Увы, он льнул к коже, привариваясь, добираясь до мяса, превращая руки Якко в тяжеленные, пронизанные сталью гири. Он сжал зубы. Постепенно весь жар покинул его, и весь мир объял жгучий холод. Руки дрожали – от щемящей боли, от жуткого скрежета, с которым шевелились суставы, и еще – от непомерной тяжести.

Кусок стены вагона отвалился. Люди замерли у рваной огранки. Якко отшатнулся и припал к колесу.

— Валите давайте. Быстрее, пока не закончили как…

Машинист. Его сломанные в нескольких местах руки обвили Якко за шею. Вместе с ним пришел стойкий запах паленой резины. Якко попытался сгрести его руки своими пальцами, но те застыли закованными в металле. Ах, какая скульптура! Интересно, как это скажется на его вещевом теле?

Усталость. Смертельная усталость навалилась на Якко с новой силой. Он даже подумал – всего на мгновение – может, ну его, а? Зачем он вечно бьется, как проклятый, над этой дурацкой жизнью, трясется над ней, как Эйхо и остальные? Он ведь никогда таким не был. Жизнь всегда была не более чем шуткой. Если это так, то почему он должен быть серьезным?