Книга Три письма в Хокуто, страница 83 – Анни Юдзуль

Сэншу отпустил костыль и рухнул рядом с Эйхо. Тот, тяжело дыша, смотрел на него своим привычным меланхоличным взглядом. На нем не было очков. От этого он казался таким близким – и беспомощным. Не спрашивая разрешения, Сэншу отогнул ворот куртки и стянул ее с плеча Эйхо. Тот зашипел от боли, с силой сжимая зубы. Сэншу зашарился по карманам и тяжело вздохнул – все его вещи остались в кресле.

— И все же ты сражался… – сказал он Эйхо. Его лицо вытянулось.

— Что?

— Мне известно, как в тебе проявляется отчаяние. Это выражение тоже хорошо мне знакомо. – Сэншу в несколько рывков оторвал рукав и разорвал его на полосы. – Ты так вырос, Эйхо-кун.

— Я вам не мешаю, парни? – Гэндацу нахмурился. – Вообще-то, я говорю, ничего?

Среди шума города: рычания моторов, пения сирен, гула голосов – послышался отчетливый металлический лязг. Сэншу взглянул на запястье. Этого он и дожидался? Эйхо обернулся, и Сэншу ощутил, как его дыхание становится легче. По железнодорожным путям неторопливо брела Гоюмэ; рядом с ней неровно шел сгорбленный человек среднего возраста: его рыжие волосы торчали в разные стороны и прикрывали грязные уши. Одежды, в которые он был облачен, были настоящим буйством цвета. Перед собой он толкал тележку – самую обычную решетчатую тележку из супермаркета.

— Это… – начал Сэншу, но голос Гэндацу его перебил:

— Окадзаки-сан?

Он тотчас сорвался с места и пронесся мимо Сэншу и Эйхо так, будто они были не более чем парой побегов осоки. Это не укрылось и от Букими, который прохаживался по верху поваленных вагонов.

— Тебя не слушают, – строго сказал Окадзаки и тут же отвесил Гэндацу добротный подзатыльник, – потому что ты все делаешь неверно. Чтобы завладеть чужим вниманием, нужно отнестись к слушателю с уважением. А какое может быть уважение, если ты их побил, да еще и смысла учения не понял?

Гэндацу выглядел нашкодившим щенком. Гоюмэ улыбнулась: ее вид вдруг стал совсем цветущим, лицо наполнилось красками, и появился румянец – будто она сама только-только приехала с Окинавы.

— Простите, учитель. – Гэндацу низко поклонился.

— А смысл учения вот в чем… – Окадзаки обогнул Гэндацу и потолкал тележку дальше. – Низкое становится основанием для высокого, и потому, взвалив на себя высокую ношу, будь уважителен и бережен по отношению к тем, кто служит тебе основанием. Ибо нет их – нет и тебя.

— Звучит так скучно, что я перестал слушать на слове «смысл». – Букими перепрыгнул на ближайший вагон и звонким шагом приблизился к Окадзаки. – Я выше, а Гэндацу мое основание, и не нужно ему никакого уважения. Да, Гэндацу? Закопай-ка ты их побыстрее, раз уж они ни тебя, ни меня не могут как следует развеселить.

Гэндацу замялся. Окадзаки не смотрел, но его душа будто была обращена к нему. Букими изогнул бровь, как бы не понимая, отчего возникла вдруг задержка. Гэндацу взял себя за локти. Букими склонился к нему, напирая с двухметровой высоты. Гэндацу с усилием сделал шаг, и тогда Окадзаки обернулся.

— Этому я учил тебя? Выполнять приказы тех, кто не знает ни совести, ни разума?

Сэншу глядел во все глаза. Этот маленький во всех смыслах человек – а он, без всяких сомнений, был человеком – выглядел столь незначительным, но почтение невольно пробиралось в сердце любого, кто слышал его голос. Любого, кроме Букими. Окадзаки добрался до Эйхо и отпустил тележку.