Книга Агент: Ошибка 1999, страница 115 – Денис Вафин

Тон будничный. Михалыч не знал, что Антон связан с этим. Для него чужая мелкая неприятность, проходящая через знакомую сеть. Сплетня.

— Не в курсе. — Не обернулся.

Голос — ровный. Лицо — без движения. Тело не выдало его, как и голос. За эти месяцы оно научилось и этому. Михалыч смотрел в спину — Антон чувствовал взгляд между лопатками, физически, как давление. Лицо держалось. Голос не поплыл. Рука на дверной ручке побелела в костяшках, но этого Михалыч не видел. И хорошо. Потому что если бы увидел — понял бы: парень знает. А если бы понял — задал бы вопрос, на который Антон уже не смог бы ответить так же ровно.

Вышел. Дверь закрылась за спиной, тихо, без хлопка. Лестница вниз. Ступеньки под ногами, бетон, стёртый, с выемками от тысяч ног. Запах краски и сырости. Стены с отбитой штукатуркой. Рука на перилах — холодная труба, ржавчина на ладони.

Два мужика у входа. Один кивнул. Второй — нет, смотрел, как глядят на того, кто вышел из кабинета начальника и пока не понял, хорошая новость или плохая. Антон прошёл мимо, не посмотрев. Михалычев мир остался за спиной: сигаретный дым, перстень, тихий голос, «когда скажу».

Серёга. Банк. Три дня. Безопасники. Нашли что-то в системе. Антон знал что. Агент прошёл через банковский модемный пул, который Серёга сам показал в баре, и влез в служебный файл. С этого дозвона туда лезть не должны были. В логах остался след, и нитка уже дошла до Серёги, хотя Серёга сам нужный файл даже не открывал. Не важно. Ближайший ответит. Тот, кто обслуживал этот вход, ответит. Серёга ответит.

Серёгин голос из бара. Октябрь. Серёга сидит напротив, третья рюмка, голос ломается: «Батя… ладно, не важно». Роботрон из детства, который батя привёз с завода, единственная вещь, от которой Серёга не отказывался, даже когда батя пил и пропадал, даже когда мать выбросила остальное. Антон слушал и крал. Принимал боль и передавал данные. Как линия в две стороны: принимаешь и передаёшь одновременно.

Серёга потерял отца в этом году. Теперь работу. Из-за метки, подсаженной в те данные, которые Антоновы руки выкачали через тот же дозвон. Из-за друга, который сидел рядом, пил с ним водку, слушал про батю и одновременно крал. Серёга не знал. Сейчас, наверное, сидел дома. Или у матери. Или у Тимура. Сидел и не понимал: за что? Думал: несчастье. Аномалия. Кто-то залез в систему, и Серёга оказался ближайшим: обслуживал этот вход, а след вёл к его доступу. Так вышло. Просто оказался рядом.

А жизнь была не «такая». Жизнь была Антон. Сидел напротив, пил водку, слушал про батю, крал данные. Друг. Ближе которого никого.

Антон шёл. Быстро. Шаги. Один, два, три. Четыре. Пять. Считал. Шесть. Семь. Восемь. Считалось механически, рефлекторно, как дышат. Но числа не значили ничего. Одна жизнь купил. Другую разрушил. Сколько это? Один минус один? Ноль? Не ноль. Что-то, у чего нет числа. Это не та математика. Что-то, что не вычитается.

Шёл дальше. Голова всё равно пыталась считать. Но числа здесь не помогали. Серёга и Катя были не переменные. Имена.

Улица. Тот же ноябрьский серый свет. Бабушка с пирожками. Машины. Люди. Ничего не изменилось. Москва продолжала быть Москвой — равнодушной, серой, холодной. Москве было всё равно, кто кого предал и кто за кого заплатил. Москва считала в других единицах.