Книга Агент: Ошибка 1999, страница 46 – Денис Вафин

Пошёл пешком.

Не к метро — нет. Хватит подземки. Хватит поручней, толпы, диктора с его «осторожно, двери закрываются», хватит эскалаторов, по которым ноги считают ступеньки без разрешения. Пешком. Через всю Москву, от площади трёх вокзалов до Чертанова. Далеко — часа три, если идти ровно, без остановок. Может, три с половиной. Антон не думал о расстоянии. Ноги пошли, и он пошёл с ними.

Считал кварталы, чтобы не считать шаги. На перекрёстках стоял шесть-семь секунд, пока светофор переключался, смотрел на «Газели», «Волги», маршрутки, на банковскую рекламу, на выгоревший ещё с прошлых выборов плакат «Голосуй или проиграешь». Не думать — это тоже навык. От перекрёстка до перекрёстка его хватало.

Москва шла рядом, безразличная: ларьки, выхлоп, провода, люди с ключами и мелочью в карманах. Ноги сами вынесли его через Таганку, Павелецкую, Большую Серпуховскую. Иногда взгляд цеплялся за гармошку у перехода, пыльную витрину с телевизором за девять тысяч, детские голоса за школьным забором. На Кате мысль споткнулась и сразу оборвалась: думать о Кате значило думать о том, что она живёт с братом, который таскает вещи из чужих сумок. Эта боль шла не из тела, а глубже, из-под рёбер.

Кассета в кармане била в бедро на каждом шаге. Лида и Ваня. Чужие имена, чужая дата. Канал опоздал, а он всё равно полез. И украл у бедного парня с обкусанными ногтями и треснувшими часами единственную вещь, которая не стоила ничего и стоила всего.

Чертаново. Вечер. Три часа ходьбы — может, три с половиной. «Монтана» опять отставала, и Антон не поправлял. Небо потемнело — не совсем ночь, сумерки: фонари уже горят жёлтым натрием, а небо ещё светлое, серо-розовое, и между ними — полоса, которую Антон в детстве называл «щелью», потому что через эту щель видно, как день уходит и ночь приходит, и этот переход длится минуту, не больше, и каждый раз — если поймать — похож на перезагрузку.

Из окон пахло жареным луком. С чьей-то кухни, с третьего или четвёртого этажа, — лук и масло, и под этим — картошка, и под картошкой — запах дома, который одинаков во всех панельных домах Москвы: тёплый, жирный, безнадёжно родной. Антон вдохнул. Не подумал ничего — просто вдохнул, и запах лёг в лёгкие, и стало чуть легче, и он не стал анализировать, почему легче.

Дом. Подъезд. Запах краски от Ильича с четвёртого — всё тот же. Третий месяц, Ильич. Когда-нибудь закончит. Антон поднялся по лестнице — не считал ступеньки, потому что ступеньки в собственном подъезде не считают, их знают телом: четырнадцать до площадки, поворот, ещё четырнадцать. Рука по перилам. Перила холодные, железные, с облупившейся краской.

Квартира. Ключ повернулся дважды. Тихо. Катя — дома: телевизор бормочет из комнаты, вечерние новости, Доренко что-то говорит — уверенно, зло, с той интонацией, которая в девяносто девятом заменяла правду. Из-под двери Катиной комнаты — полоска света.

Антон снял куртку. Повесил на спинку стула — того самого, на котором утром висел Катин рюкзак. Кассета — в кармане куртки. Чужая жизнь — на стуле, между коридором и кухней, между вчера и завтра.

— Антон? — Катин голос из комнаты, настороженный, как бывает, когда входная дверь щёлкает позже, чем ждёшь. Дверь приоткрылась на ладонь. Катя выглянула — половина лица, тёмная прядь на щеке.