Книга Олимпийская башня, страница 31 – Ольга Погодина-Кузмина

— Попросите их ещё в комнате прибрать, – добавила Гусева. – Гантели, сумки на проходе. Нарушена пожарная безопасность.

Она показала на кипятильник.

Нестеров, убирая свою сумку под кровать, случайно увидел раскрытый чемодан Саксонова. В нём лежали пачки спичечных этикеток и коробков.

Алексей натянул через голову олимпийку и вышел в коридор.

* * *

Серов в своей комнате, напоминавшей кабинет, сидя за столом, заполнял какие-то бумаги.

— Алексей Петрович, вот хорошо, что зашли. Есть новости по нашей даме с крысами.

Он запер дверь, показал Алексею отпечатанную на машинке выписку.

— Глафира Мезенцева, эмигрантка, из семьи богатых фабрикантов. После Кронштадтского мятежа бежала по льду в Финляндию. Имеет связи с белоэмигрантским подпольем, жила в Берлине, Париже. По некоторым сведениям, во время войны служила переводчицей в одной из тюрем гестапо… Вернулась в Финляндию пять лет назад.

Алексей пробежал глазами справку.

— Наверняка остались родственники в СССР.

— Проверяем, – кивнул Серов. – Кстати, вы знали, что жена Саволайнена – тоже русская? Держит швейное ателье, где одеваются дамы из эмигрантской среды. И Мезенцева там тоже бывает.

Алексей пожал плечами.

— Нет, он не говорил. Но я могу спросить.

— Вот что… Сегодня, во время интервью журналистам «Рабочей газеты» попробуйте договориться с Саволайненом о встрече. Мы вам организуем выход в город… Постарайтесь как можно больше разузнать про эту Хильду Брук, ну и прочее, по обстановке. Не мне вас учить…

Нестеров кивнул.

— До вечера.

Серов напоследок сообщил самое важное:

— Да, во время пресс-конференции в восьмом ряду у прохода сидели Саксонов, Гороховская и Гусева, а на седьмом – Шагинян, Ромашкова и Бовин.

* * *

— А я почти не волновался, – говорит улыбчивый Витя Чукарин, гимнаст. – Ну, Олимпиада… Что такого? Просто вышел и выполнил программу.

Чемпионов собрали в «красном уголке», посадили на фоне знамён, вымпелов и портретов. Тренеры, спортсмены – всего человек тридцать – стоят у стен и окон, готовы выступить в поддержку товарищей.

За столом сидит главный редактор финской «Рабочей газеты» Ярвинен, перед ним крутятся бобины солидного, отделанного хромом магнитофона. Переводчик из советского посольства чешет по-фински как на родном. Тут и Саволайнен с фотоаппаратом: щёлкает спортсменов, ловит удачные, живые кадры. Рыжеволосая Хильда тоже напросилась, пообещав, что будет молчать и записывать – и правда, сидит в углу, делая пометки в блокноте.

Переводчик ставит микрофон перед Ниной Ромашковой.

— Я? А что говорить?..

— Что вы почувствовали, когда поняли, что побили рекорд?

— Помню, посмотрела на табло, увидела свой результат… Подумала – наверное, тут какая-то ошибка. То есть я на тренировках бросала и на 54, но здесь волнуешься сильно… А девочки уже ко мне бегут. Кричат: «рекорд, рекорд!» А я ничего не понимаю… Тренер им говорит – погодите радоваться. Может, они ещё все пересчитают…

Ярвинен спрашивает через переводчика:

— Кто пересчитает?

— Ну, судьи, организаторы… Они же ко всему стараются прицепиться, чтобы нашим медали не дать. А потом слышу, объявляют… моё имя!

Нина вдруг, без всякого перехода, заливается слезами. Прячет лицо в ладони. К ней бросаются подружки. Саксонов смеётся.

— Плачь, Нинка, плачь! Тебе можно, ты теперь навек в истории. Первая олимпийская чемпионка СССР!