Книга Возвращение Синей Бороды, страница 82 – Виктор Пелевин

Эпштейна поражает не роскошь этого места, а тишина – лондонский гам здесь неощутим. Он едва успевает привыкнуть к ней, когда в кабинет входит лорд Эмброуз.

Он не похож на аристократа – скорее, на какого-то итальянского ювелира (Эпштейн сам не знает, почему ему приходит в голову такое сравнение). У Савиля длинные седые волосы до плеч; на носу – круглые зеркальные очки: его глаза сияют как два золотых солнца.

— My lord… – начинает Эпштейн.

— Oh, do just call me sir!^[29] – машет рукой лорд Эмброуз.

Типичный демократизм британского нобиля, останавливающийся за шаг до амикошонства.

Лорд Эмброуз предлагает сперва отсалютовать мишленовским звездам («две, но какие!»), а потом уже перейти к делу. Обед превосходен: суфле Сюзет, фуа-гра, голубь с трюфелями (остальных блюд Эпштейн не запомнил). Вино – Château Palmer шестьдесят первого года («иногда самые банальные решения – одновременно самые утонченные», – поясняет Савиль свой выбор).

Наконец в полутьме кабинета зажигаются адские глаза сигар. Пора переходить к главному.

— Вы знаете, мой друг, почему этот ресторан называется «Le Gavroche»? – спрашивает Савиль.

Эпштейн смутно помнит виденный в советском детстве фильм.

— Какой-то революционный сорванец?

— Да, – говорит Савиль. – Это герой Гюго. Уличный мальчишка-парижанин. Символ свободы, дерзости и смекалки. Живет на баррикадах, поет, ворует булки… Но это место, куда ходят сливки британской элиты. Как вы думаете, почему?

— Они любят французскую кухню? – простодушно предполагает Эпштейн.

Савиль смеется.

— Да, но не в этом дело. Британский аристократ – в душе такой же гаврош: за его чопорностью скрывается веселая дерзость, неукротимое желание рискованных приключений, как мы говорим – sport… Это слово приобрело свой нынешний массовый смысл не так давно…

Эпштейн кивает.

— В сердце высокородного англичанина, – продолжает Савиль, – всегда живет гаврош. Но в твидовом пиджаке и с родословной до Вильгельма Завоевателя. Он может до пятидесяти лет выходить к завтраку в одно и то же время, потом вдруг уезжает на год в Афганистан и возвращается с бородой, без одного пальца и с татуировкой на пушту…

Эпштейн вспоминает анекдот про сэра пэра, которому ост***ло пить его утренний кофе, но сдерживается. Слова об Афганистане, однако, заставляют его вспомнить не талибов, а маленьких танцовщиков, которых так любят афганские полевые командиры. Должно быть, триггернуло слово «Гаврош».

И, как мы увидим, не зря.

— Вот это и есть настоящий британский спорт, – продолжает Савиль, – не футбол, не крикет, а слово в своем старом значении. Опасная игра, где можно потерять все, включая голову, – он выразительно смотрит на Эпштейна и проводит пальцем по горлу, причем улыбка исчезает на миг с его холеного лица, – но играть следует весело и без единой жалобы.

Эпштейн делает глоток вина. Отчего-то ему кажется, что единственно важным в словоизвержении Савиля было это движение уцелевшего в Афганистане аристократического пальца по горлу…

А Савиль все поет. Лорды, уходившие в четырнадцатом году на фронт с томиком Гомера и бутылкой портвейна; младшие сыновья великих родов, сбегавшие в девятнадцатом веке в Африку искать исток Нила, лорд Байрон, завещавший свое сердце греческим мальчикам; современные герцоги, прыгающие с парашютом над Антарктидой – как бы для благотворительности, а на самом деле «потому что надо же что-то чувствовать» – таков британский аристократ. За его ледяной вежливостью и «quite so» скрывается все тот же уличный мальчишка Гаврош… Почти как у Марка Твена – принц и нищий в одном лице…