Книга Останусь пеплом на губах..., страница 22 – Анель Ромазова

Марина — приходящая няня спит на моей постели, и я не беспокою своим видом, от которого наверняка волосы встанут дыбом у каждого, с кем столкнусь.

Таксист и тот настаивал ехать в больницу, полицию. Я лишь свернулась на заднем сиденье и меня хватило, только кивком головы отказаться.

Хотя надо бы прислушаться. Таблетки притупляют ощущения, но это не панацея от боли. Их хватит на несколько часов, а потом… потом прочувствую всю прелесть «романтики» от Проскурина. Сделано, сука, с любовью к жести.

Мне омерзительно чувствовать и нести на себе следы побоев и грязных лап безобразного животного. Его слова в моих ушах забиты, как пропитанная чем-то липким вата.

Не переступая порога, бесшумно прикрываю дверь и иду в ванну. Предпочтительно наполнить её льдом, но обойдусь холодным душем и пятью литрами геля. Иначе мне не смыть с себя тяжесть прикосновений.

Тело подсознательно отторгает всех мужчин, кроме отца моей доченьки.

Север врос в мои ДНК. Он во мне как инородная сущность.

Изгнать бы из себя этого наглого демона, но я не знаю как.

Меня качает при ходьбе и крутит, будто карусель без остановок. Спальня Лавицкого на первом этаже. С шикарным особняком до смешного нелепо. Он не принадлежит нам.

Арс мечет бисер и пускает пыль в глаза, убеждая всех знакомых, что мы можем себе позволить дорогие тачки, украшения и этот склеп.

Как дипломированный архитектор, я бы всё здесь перекроила. Он безвкусный и кричащий, но особняк нам не принадлежит. По правде, я бы облила его бензином и кинула спичку без всяких сожалений.

Мне всё это не нужно. Напыщенный глянец гнетёт и давит на меня, как заточение. Клетка без замка.

Задерживаю дыхание, снимая с себя потасканное платье и я такая же потасканная. Клочьями вырваны из меня нити, как ни сшивай, целее мне не стать.

Забравшись в душ, рыдаю безутешно. Ваня…Ванечка…Я с рождения принимала маленького брата за своего сына, потому что заботилась о нём, воспитывала, прижимала к сердцу, пока он не засыпал, а теперь в руках у меня пусто.

Не будь со мной Виты, я бы собой покончила, а так ради неё держусь на плаву. Живу только этим, что моя девочка будет счастливой. Будет улыбаться и строить свою судьбу, как она сама захочет. Я под её ноги лягу, чтобы ей было легче идти.

Уговариваю себя после душа спуститься в кухню. Уснуть я уже не усну. Шевелиться больно, и охлаждающая мазь от синяков практически не действует. Мёртвому припарка, но физическое терпеть в миллион раз легче того, что душу травит безнадёгой.

Натягиваю, стиснув зубы, свободный хлопковый костюм с длинным рукавом. Промачиваю волосы полотенцем. Бросаю их, как есть, просушиваться. Губа распухла. Веки красные от слёз, воспалены, а отблески в зрачках шальные и нездоровые. За прошедшую ночь у меня глаза впали, а с кожи вытравили весь цвет. Что костюм, что лицо сливаются в бело-голубом оттенке.

Спускаюсь в кухню и едва пересекаю черту дверного проёма, начинается оно самое. Из не любимого мной репертуара. Хотелось бы вырезать сцену из контекста, но Лавицикий с бутылкой водки на столе и разбросанными шкурками от лимона, решил меня добить допросом с пристрастиями.

— Где ты шлялась всю ночь? Я тебя ждал, — просрав этикет, бухает прямо с горла. Стакан — уже мелкая посудина для глубокой глотки и стадии опьянения в хламину.