Книга Останусь пеплом на губах..., страница 58 – Анель Ромазова

У всего есть цена. Хотелось бы узнать, за что плачу. Проценты дьявольские. Не вывожу такое.

— Карина? Змея? — вопросы градом. Я не отвечаю, потому что исполосую бесполезными проклятьями. Полью на голову Тимура тонны дерьма, а после сама не отмоюсь.

— Карина, блядь! — коротнув высоковольтным, тормошит за коленку. В чувства приводит, возможно.

И невозможно подавляет аурой. Впиваюсь в обшивку на двери ногтями, когда Север опасно тормозит. Пробуксовка и растянутый визг колёс вкупе с жёсткой остановкой, разбивают надо мной стеклянный купол.

— Добился чего хотел?! Добился?! Чего?! — ору, скидывая оковы оцепенения.

Это необъяснимо. Ярость прибавляет энергии, смертоносной лавиной, проходится по датчикам самосохранения. Тимур впивается пальцами в коленку, приклеиваясь намертво вмятинами в кожу.

Шоковый озноб, как посттравматический эффект дербанит наносную отрешённость. Не салон авто, а газовая камера. Из дефлекторов льётся прохладный воздух, но дышать нечем. Эмоции вырываются на волю и забирают все.

— Раскаяния, Каринка. Хотя бы это, — обращая на меня взгляд, не прикрывает кипящий в его льдах одержимый голод.

— Раскаивайся сколько влезет мне не в чём. Ты псих! Ты конченный! Мне больно, радуйся, — набираю воздуха. Всхлипываю.

Нервы отщёлкивает. Предохранители летят.

Север ко мне, как измождённый бешеный зверь с цепи срывается. Губы с губами сталкивает, обезвреживая весь мой яд. Болевой порог превосходит все пределы. Слившись с его горячим, сухим, твёрдым ртом, выдерживаю. Оголённые провода, схлестнувшись, брызгами несут по телу миллиарды пагубных искр. Самовозгорание - такой процесс, когда из ничего берётся пламя.

Огонь идёт на поражение. Сжигает обоих. Я чувствую.

Я, мать его, чувствую, как слизывает мои слёзы, покатившиеся в уголки рта. Проверяет настоящие ли капли и сколько в них горькой соли. Бред, в котором я схожу с ума. Серная кислота, в которой без остатка. Мгновение, в котором путешествую по времени. Не поцелуй, а пытка, обещающая невыносимую жестокость.

— Мне также больно. Люблю тебя, змея. Любой люблю, чтобы ты не натворила. Поэтому так. Даже от боли подыхая скажу, что ты моя. Я все твои, сука, грехи на себя возьму, — Север властно не только рот мой терзает, но и слух. Заманивает севшим голосом, звучавшим как из подземелья в себя глубже. Я и без того в нём брожу словно в лабиринте. Выхода нет. Бегу, не глядя на инстинктах, и упираюсь в стену. Касаюсь его груди, бурлящей яростными выдохами. Не успеваю опомниться, как оказываюсь скручена титановыми верёвками рук Тимура. На объятия совсем не похоже. Это стяжка колючей проволокой и металлическими скобами.

— А что взамен? — мокрые ресницы, будто разбухли, тяжеля веки.

— Глаза в глаза, милая. И эта каторга до гробовой доски.

— Мне твои клятвы поперёк горла, — сиплю в ответ с надрывом на его утробное рычание.

— Я же просил быть рядом. Просил на горизонте маячить. Зверею без тебя, милая. В монстра превращаюсь. На хуя ты так? На хуя, ты с ними?

Сражаться можно сколько угодно. Обманывать себя. Тимур проламывает защиту, как делал это всегда. Пробуривает языком в полость, сжигая мои лёгкие, запечатывая уста поцелуем. Потребностью зомбирует сосать из него углекислый газ, потому что кислорода в нас нет. Есть гарь и копоть.