Книга Когда в июне замерзла Влтава, страница 115 – Алексей Котейко

Он вдруг осёкся и капрал-адъютант уже было решил, что наступил конец. Однако Иржи расширившимися от изумления глазами уставился на что-то позади приятеля. Максим не успел обернуться: на плечо легла ладонь — маленькая и такая ледяная, что холод чувствовался даже через одежду. Потом кто-то шагнул вперёд, и Резанов, подняв голову, увидел нищую старушку, которую они встретили в памятный день 4 июня у костёла Святого Вацлава. Изумрудно-зелёные, странно светлые и прозрачные глаза её с теплом посмотрели на него, потом на Шустала. Губы чуть дёрнулись в знакомой нерешительной улыбке.

— Открой, — указала она на сосуд, который Макс поставил у ног Иржи, когда кинулся помогать другу.

Капрал-адъютант примерился к плотно притёртой пробке, попробовал повернуть. Та сперва не сдвинулась, но потом то ли сургуч, то ли старый воск, пошли трещинками, и пробка поддалась. Максим отложил её в сторону, осторожно — как учили на уроках химии — принюхался к содержимому сосуда. Старушка молча наблюдала за усилиями стражника.

Содержимое ничем не пахло.

«В конце концов, есть же в сказках живая вода…» — парень осторожно наклонил сосуд над раной Шустала. Из стеклянного горлышка выплеснулась с виду обычная прозрачная вода, но Иржи вздрогнул, словно его бок прижгли калёным железом. Однако вместо запаха палёного в воздухе вдруг разлился аромат летнего луга, где после сенокоса убирают хорошо просушенное ароматное сено. Макс увидел, как ставшие красными от крови рукава его рубашки, которыми он только что безуспешно зажимал рану на боку Шустала, на глазах начинают белеть. Кровь будто втягивалась обратно в тело.

Капрал судорожно вздохнул. Резанов, сообразив, торопливо ухватился за рукоять кинжала и выдернул его. Не брызнула кровь, не вздрогнул в последний раз Иржи — напротив, ошеломлённый Максим наблюдал, как красными бисеринками кровь с лезвия прямо по воздуху устремляется к быстро затягивающейся ране.

— Господь всемогущий, — прошептал Шустал.

Капрал-адъютант снова посмотрел на старушку. Та одобрительно кивнула и улыбнулась — на этот раз широко, тепло.

— Кто вы? — выдохнул Макс.

Нищенка робко переступила с ноги на ногу, потупилась. Потом заговорила тихо-тихо, словно стесняясь своего рассказа:

— На Вышеграде, у Либушиных бань, стоят два камня. По моей вине стоят. Люди называют их Пастушки, — она быстро взглянула на парня и часто заморгала, но глаза её остались совершенно сухими.

— Пастушки? — Максим чуть нахмурился, пытаясь припомнить. Потом вспомнил и в ещё большем изумлении уставился на старушку. — Вы — мать девочек! — парень всмотрелся в изумрудно-зелёную глубину, переполненную скорбью и страданием. Потом перевёл взгляд на стекло в своей руке, и тут его осенило:

— Материнские слёзы…

Резанов осторожно поднял с пола пещеры пробку, тщательно заткнул флакон и протянул его старушке:

— Возьмите. Это ведь ваше.

Старая нищенка покачала головой:

— Не могу, ребятки. Нельзя мне, — быстро развернувшись, она торопливо засеменила к выходу.

— Постойте! Тогда скажите, что нужно сделать? — крикнул Резанов. Старушка нерешительно остановилась, помялась — но, снова отчаянно замотав головой, ещё быстрее заспешила к выходу и скрылась в темноте под аркой.

— Макс, — позвал Иржи. — Мне это пригрезилось? Или она правда сказала — Пастушки на Вышеграде?