Книга Сказки старых переулков, страница 109 – Алексей Котейко

— Какая монетка? – мужчина удивлённо вскинул брови.

— Маленькая, с корабликом. Вот такого цвета, – девочка показала на крышу дома, где медные листы сверкали в жарких лучах солнца. К её изумлению, мужчина вдруг начал хохотать, да так заразительно, что девочка сама улыбнулась, а вся робость куда-то подевалась.

— За что же ты хочешь заплатить? – спросил он, справившись со смехом.

— За вход в сад. Так ведь положено? – неуверенно замерла она, сообразив, что, должно быть, одной монетки будет мало.

— Оставь этот карлино себе, малышка, – улыбнулся мужчина. – Ты умеешь читать?

— Нет, господин. Мне идти в школу только осенью…

— Ах, вот оно что… Там, на калитке, написано «Входи».

— Да, господин. Я знаю, об этом говорили все в нашем доме.

— Но там ведь не написано «Плати», – мужчина потянулся к стоявшему у его ног деревянному ведёрку, достал оттуда ещё одну веточку и снова принялся играть с котёнком. – Хозяин этого дома и сада велел открыть его для всех и не брать никакой платы. Пусть здесь играют дети, гуляют взрослые. Кому нужна красота садов, если никто не может ею любоваться? А я не господин, малышка. Я просто здешний садовник.

Девочка слушала внимательно, глядя, как котёнок раз за разом подкрадывается к ивовому прутику и бросается на него, словно на настоящую мышь. Потом котёнок упал на спину и подставил своё пушистое пузо, требуя, чтобы его почесали. Мужчина со смехом принялся расчёсывать спутавшуюся серую шерсть. Наконец, котёнку это надоело, он вскочил и в один прыжок скрылся в траве. Мужчина встал со скамейки.

— Идём, я покажу тебе сад. А за котёнка не бойся – здесь нет ни больших котов, ни собак, и в канал он не свалится – в водосточных трубах всюду стоят решётки. Да и в калитку не убежит. Думаю, его интересуют бабочки на лужайке.

Вскоре весть о том, что чудак из дома открыл сад для всех и не берёт за посещение никакой платы, облетела Город. Сюда приходили даже с дальних окраин – сначала из любопытства, а потом чтобы провести вечер под тенистыми ивами, прогуляться по мягким лужайкам или нарвать букет к празднику. Жители тупичка, куда выходила кованая калитка, гордо говорили: «Наш сад!» и следили за тем, чтобы никто не смел творить здесь дурного. Пытавшихся нарвать охапку цветов, чтобы потом продать их на рынке, или ломавших ветви деревьев, попросту в другой раз не пускали в сад. А сорвиголов, желающих поспорить с горожанами из тупичка, в котором жили семьи матросов, лодочников и канатчиков, не находилось.

Месяц пролетал за месяцем, и из плавания вернулся брат той самой девочки, что первой открыла для горожан сад. Пока корабль стоял в порту, а крепкие широкоплечие грузчики таскали с него и на него тюки с товарами и припасами, моряки, получившие несколько недель отпуска, разошлись по домам. Но кроме семьи парня из дальних странствий ждал ещё кое-кто: дочь каменщика, чья семья жила в соседнем переулке. Теперь у молодого моряка было достаточно денег, чтобы сыграть свадьбу, и на следующий же день он отправил к невесте сватов – а под вечер, когда Город стих и почти заснул, влюбленные пришли в сад.

Они медленно дошли до старого дуба в центре лужайки, говоря друг другу все те слова, что сотни лет тысячи людей говорят друг другу, когда их сердца наполняют тепло и нежность настоящей любви. Эти тихие обещания и признания, клятвы и поцелуи связывают двоих крепче любого волшебства – и даже крепче тех громко сказанных перед всеми слов, которые принято произносить у алтаря.