Книга Сказки старых переулков, страница 144 – Алексей Котейко

Время от времени на той же паперти появлялся пожилой человек в чёрном сюртуке, истрёпанном до лохмотьев по краю рукавов и подола, со множеством заплат и растрескавшимися кожаными надставками на локтях. Аккуратные пёстрые заплаты покрывали и чёрные широкие штаны бродяги, заправленные в толстые вязаные шерстяные носки, поверх которых и летом, и зимой, носил он неизменные галоши. Под сюртуком, когда по случаю жары человек расстёгивал его, обнаруживался жилет – когда-то роскошного малинового бархата, но теперь выцветший и вытершийся – а на седые кудри была надвинута мягкая шляпа с широкими обвислыми краями. И только две детали выделяли человека среди прочей нищей братии: широкий кожаный пояс, украшенный вышитыми узорами и множеством мелких заклёпок – да скрипичный футляр.

Бродяга раскрывал его, извлекал скрипку и, поставив пустой футляр у своих ног, казалось, забывал обо всём вокруг. Нежные, плачущие звуки растекались по маленькой площади, и будто погружали её в волшебный сон. Замирали нищие со спичками и булавками, склонив головы набок, наяву грезя о чём-то своём. Замирали лотошники, сновавшие среди прохожих со своими пирожками, лентами и открытками. Торговки из церковных лавчонок выходили из-за прилавков и то одна, то другая украдкой вытирали набежавшую слезу кончиком платка. Просыпались дремавшие на облучках извозчики. Заворожённый точильщик забывал про ножи и ножницы, азартные мальчишки останавливали игру в пристенок, и даже городовой, хоть и продолжал зорко оглядывать из конца в конец вверенную ему часть улицы, нет-нет, а бросал взгляды на скрипача.

Но вот печальная мелодия взлетала последними тающими нотами – и её тут же сменяла другая, бодрая, весёлая, от которой ноги сами пускались в пляс. Будто разбуженные ото сна, всхрапывали, нетерпеливо били копытом извозчицкие лошадки, затевали шумную возню в дорожной пыли воробьи. Над папертью и торговыми рядами снова поднимался людской гомон, и на измученных постоянным трудом и небогатым житьём лицах там и тут вдруг появлялись улыбки.

Пана Венгра в Слободке знали все. Знали, что в начале мая отправляется он обычно из города по окрестным сёлам, что возвращается к сентябрю, а зимует у Щедротихи, снимая крохотную комнатушку в полуподвальчике. Здесь из обстановки помещался только грубо сколоченный узкий топчан с соломенным тюфяком, но зато не было сквозняков, и через подслеповатое окошко, выходящее на крутой склон холма за домом, было видно реку, заливные луга по её берегам и заречные деревеньки.

А вот про то, что пан Венгр иногда и летом бывает в городе, знал, пожалуй, один только Тёшка, да и тот прознал про это совершенно случайно. На северной окраине, по ту сторону железной дороги, где таяли в полях последние не мощёные переулочки с крытыми камышом белёными хатами, под сенью кряжистых вязов пряталось старое кладбище с маленькой часовенкой. Большую поляну с зарослями малинников когда-то, сообразно императорскому указу о запрете хоронить в черте города, отвели под новый погост вне городских валов. Но шли годы, и город выплеснулся за прежние свои границы, и уже не было даже самих валов, а кладбище, прозванное Малиновым, превратилось в последний приют для бедноты.

Тёшка забрался на погост именно ради малины – колючие заросли её теснились тут на каждом свободном клочке земли, а нередко и заполоняли оставленные без ухода могилы. Самая вкусная и крупная ягода была с речной стороны, где кладбище выбиралось из-под тени вязов на бровку холма – и там-то мальчишка увидел пана Венгра.