Книга Чудеса за третьей дверью, страница 71 – Алексей Котейко

— А если не откажутся?

— Значит, они или очень голодны, или очень обозлены. Или и то, и другое разом. Ты ведь способен перетерпеть боль, если захочешь? И фейри тоже. И духи. Хотя их боль, как я слышал, вообще вне границ нашего мира, – гоблин спрыгнул с кругляка и рывком вскинул его себе на плечо. – Вот тогда-то нам и пригодится серебро. Потому что даже у самого невероятного терпения всё равно есть свой предел.

* * *

Ближе к вечеру шато снова навестил мэтр Блеро. Гномы, предупреждённые заранее о намерениях нотариуса, степенно выслушали предложение старичка, а затем все четверо в компании Степана отправились к нижним воротам – оценивать фронт работ. Возвращаясь, чуть поотставший от братьев мэтр тихо спросил своего клиента:

— Месье Кузьмин, если не секрет, с вас они тоже содрали втридорога?

— А что вы подразумеваете под втридорога?

— По словам Атти, здесь потребуется примерно две недели. Каждому я должен буду заплатить по десять золотых двадцаток Луи-Наполеона, плюс кормить и поить всё время стройки.

— Вам, мэтр, стоило научиться петь.

— В каком смысле?

— Да это я так. А с чем связана такая цена, они не сказали?

— Сказали. Что если я хочу восстановить мост именно таким, каким он был при отце, нужно несколько больше, чем просто положить камень на камень, – нотариус нахмурился и пробормотал, обращаясь уже не столько к Степану, сколько к самому себе. – Они, как дядюшка Дуфф вчера, тоже спрашивали, готов ли я сделать всё, что потребуется. Меня начинает настораживать это «всё» – я уже не уверен, что вкладываю в него тот же смысл, что фейри.

— Контракт с гномами можно разорвать в любой момент. Но уплаченное золото не возвращается, – заметил Степан.

— Да, про это они мне тоже сказали. Знаете… – мэтр Блеро оглянулся по сторонам, на некоторое время задержав взгляд на трёх фигурках, шагавших впереди, а затем на Нике, Дуффе и коте, ждавших на верхней террасе. – Когда я вчера увидел их обоих, живых, точно таких, как в моём детстве – я на какой-то миг поверил, что и отец, может быть, ещё жив, и вдруг снова почувствовал себя мальчишкой. Но, – нотариус вздохнул и улыбнулся Степану; теперь вместо хитринки в его улыбке пряталась грусть, – это не моя сказка.

* * *

Мэтр вежливо поблагодарил за приглашение, однако не остался на ужин, а вот гномы по достоинству оценили хозяйственность Ники. Когда с основными блюдами было покончено, девушка достала из холодильника большой глубокий противень с чем-то вроде пирога, разрезанного на одинаковые квадратные кусочки.

— Это называется кох, – отрекомендовала она своё творение, раскладывая порции. Пирог оказался очень нежным, со сладкой пропиткой, в которой чувствовался аромат ванили. Некоторое время разговор вокруг стола ограничивался только общими фразами, да подкладыванием себе добавок.

Если необходимость петь после ужина для гномов и удивила девушку, она этого никак не прокомментировала. Напротив, в какой-то момент, когда Степан начал вторую песню, ему показалось, что Ника сама попала под власть слова, сплетавшегося с мелодией. В глазах, задумчиво смотревших куда-то сквозь стены, время и расстояния, играли отблески огня в камине, и искорки долго кружили, таяли в серой глубине.

Он допевал второй куплет, когда стены, кресла, камин и лестница поплыли, отступили прочь, растворяясь в весенних сумерках. Степану вдруг почудилась испуганная маленькая девочка, прислушивающаяся к невнятному бормотанию и тягостным стонам матери, которой всё никак не удаётся совладать с ночным кошмаром. И заботливые руки старушки, успокаивающей племянницу, а затем ставящей возле двоюродной внучки на тумбочку фигурку волчицы. Девочка засыпала, глядя на фигурку, а в комнате поднималась тень мохнатого зверя, склонившегося над её кроваткой. Блестели то ли волчьи глаза, то ли звёздочки в окне, и страшные сны отступали, сами испугавшись грозного стража.