Книга Ночной абонемент для бандита, страница 108 – Любовь Попова

Извращенец! Хочу крикнуть, но из-за кляпа выходит только глухое мычание. Глаза жгут, слёзы текут сами, капают на колени.

— Он знает, как ты стонешь, когда тебе больно?

Я мотаю головой — резко, отчаянно. Слёзы летят в стороны, попадают ему на рукав. Он даже не морщится.

— Нет? — он удивлённо поднимает бровь, будто правда удивлён. — А я знаю.

Он кладёт телефон в карман. Поворачивается ко мне всем телом. Медленно. Как хищник, который уже поймал добычу и теперь просто играет.

— Ты думаешь, я забыл? — голос его становится тише. Опаснее. — Думаешь, три года в тюрьме стёрли тебя из головы? Нет, Олька. Я каждый день вспоминал. Каждую ночь. Как ты кричала. Как просила. Как потом молчала и смотрела на меня, будто я — бог.

Он наклоняется ещё ближе. Дыхание его обжигает щёку, язык стирает очередную слезу, заставляя всё тело покрыться мурашками — предательскими, знакомыми. Я качаю головой, пытаюсь оттолкнуться от него, но руки связаны, и я могу только дёргаться, как рыба на крючке.

— Знаешь, будь ты обычной, я бы потрахал тебя и пошёл дальше. Забыл бы, как забываю всех своих подстилок. Но ты решила пролезть мне под кожу своим предательством. Ведь мужчина всегда запоминает лишь тех, кто его предаёт.

Я не предавала тебя, я защищала себя! Хочу крикнуть, но кляп глушит всё. Только глаза кричат. Только слёзы.

— Ты сделала большую глупость, когда завела этого щенка, да ещё и про меня рассказала. Неужели история с Альбертом тебя ничему не научила? Теперь ты сможешь от меня избавиться, только если убьёшь. И обязательно проконтролируй, чтобы я не восстал из мёртвых, — ведёт он ребром ладони по моей шее, смотрит в глаза, целует в щёку, перетянутую тряпкой. Губы его горячие, жёсткие, и я замираю — от ужаса, от ненависти, от того, что тело помнит. Помнит и отвечает. Как тогда.

В этот момент Рузиль возвращается в машину — дверь открывается, холодный воздух врывается, запах бензина. Рустам отстраняется, как будто ничего не было. Снова берёт планшет, будто я — пустое место. Мотор заводится. Машина трогается.

А я сижу, дрожу и понимаю: он не врёт. Он правда не отпустит. Никогда.

Мы едем ещё минут сорок, за которые я даже успеваю заснуть, словно на мгновение окунаясь в жизнь, которую Рустам так стремится отобрать.

Сон приходит внезапно, как спасение — тяжёлый, без сновидений, просто чёрная пустота, где нет его голоса, нет боли в запястьях, нет этого удушающего страха.

Но машина тормозит, и я резко открываю глаза, рассматривая зимний пейзаж, что удивительно, учитывая, как редко выпадает снег в ноябре в этой части страны.

Белый покров лежит ровным слоем, искрится под луной, как насмешка над моей ситуацией. Снег… По снегу побежит только самоубийца, особенно без верхней одежды. Я представляю: бежать босиком, ноги вязнут, холод жжёт кожу, а за спиной — его смех. Нет. Не вариант.

Замечаю, что кляп снят и валяется под ногами — смятая, грязная тряпка, пропитанная моей слюной и слезами. Рот болит, губы потрескались, но я могу говорить. Руки так и связаны и уже сильно затекли — онемение ползёт от запястий к локтям, как холодная вода.

— А чего не в Антарктиду привез… — бормочу я, голос хриплый, чужой.

— Не дотерпел бы, — усмехается Рустам и выходит из машины, не глядя на меня.