Книга Ночной абонемент для бандита, страница 120 – Любовь Попова

Зато холодильник забит под завязку: мясо, овощи, фрукты, вино. Всё свежее. Полки ломятся, будто он планирует держать меня здесь не неделю, а год. Он готовился. Долго.

Стою у открытой дверцы, позволяя холоду обдувать лицо. Беру йогурт — просто чтобы занять руки. Ем стоя, прямо у стойки. Вкуса не чувствую — будто жую вату.

Он ушёл. Куда? Зачем? Чтобы я подумала, что свободна? Это игра? Я знаю: он вернётся. И когда это случится — будет хуже. Но пока — только звенящая тишина. Я одна. Со своими мыслями, ненавистью и полным отсутствием плана.

На всякий случай иду к входной двери. Заперто. Кто бы сомневался.

Подбегаю к панорамным окнам, бью кулаками по стеклу. Раз, другой. Больно. Хватаю тяжёлый стул и со всей дури швыряю его в стекло. Стул с грохотом отскакивает назад, больно ударяя меня по ноге. Бронированное. Твою мать.

Хромаю по дому, ищу слабые места. Нахожу спуск в подвал, но это не киношный лаз с окном на улицу, а глухой бункер. Или погреб. Темно, прохладно. Идеально для солений.

Соленья… Наверняка мама сейчас открывает на обед очередную баночку огурцов и думает, что дочка счастливо отдыхает в Питере.

Да уж. Слова «счастливо» и «отдыхает» совершенно не вяжутся с той задницей, в которой я оказалась.

Ужасный, мёртвый дом.

Возвращаюсь на кухню. Механически готовлю себе омлет, режу салат. Долго пережёвываю пищу, глядя в окно. Там, за непробиваемым стеклом, шумит лес. Красиво, конечно… И недосягаемо.

Тарелка пуста. Я мою её — медленно, тщательно, до скрипа, просто чтобы убить ещё пять минут. Вытираю насухо. Ставлю на полку. И всё. Больше делать нечего. Абсолютно.

Я обхожу первый этаж по кругу. Второй. Снова первый. Ни одной книги. Ни журнала. Ни газеты. Даже этикетки на бутылках с вином в этом проклятом холодильнике — лаконичные, чёрно-белые, без лишнего текста. Читать нечего. Смотреть нечего. Я пытаюсь найти хоть что-то: ручку, карандаш, листок бумаги, чтобы просто порисовать каракули. Пусто. В ящиках стола — идеальная, стерильная чистота.

В этом доме нет времени. Я не нашла ни одних часов. Только солнце, которое ползёт по паркету мучительно медленно, издевательски. Я сажусь на диван. Встаю. Подхожу к окну. Лес стоит стеной, ветки качаются — там жизнь, там ветер. А здесь — вакуум.

Я всегда любила тишину. Мечтала о ней, когда жила с родителями, когда училась, когда вокруг был шум большого города. Но здесь тишина — это не покой. Это монстр. Она плотная, ватная, она давит на перепонки. Она звенит.

Я слышу, как шумит кровь в ушах. Слышу, как скрипят половицы под моими ногами. Слышу собственное дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох. Слишком громко. Я начинаю считать шаги. — Раз, два, три… тридцать до кухни. Раз, два… сорок до окна. Голос звучит чужим, плоским. Он тонет в высоких потолках, не находя отклика.

Сажусь прямо на пол в гостиной, обхватываю колени руками. Начинаю раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Мне нужно чем-то занять мозг. Хоть чем-то. Вспоминаю стихи из школьной программы — забыла. Таблица умножения? Слишком просто. Пытаюсь вспомнить лицо Лёши. И с ужасом понимаю, что черты расплываются. Зато лицо Рустама — эта его кривая усмешка, эти чёрные, злые глаза — стоит перед глазами, как живое.

— Выходи! — кричу я вдруг. Просто чтобы разбить этот вакуум. — Я знаю, что ты здесь! Камеры, да? Ты смотришь? Тебе весело?! Тишина. Даже эхо не отвечает.