Книга Ночной абонемент для бандита, страница 73 – Любовь Попова

— Тогда ты точно станешь героем светской хроники.

Платья у меня, если честно, нет — то бежевое из Парижа так и висит в шкафу, как напоминание о другой жизни. Я надеваю простую блузку кремового цвета и шёлковую юбку в пол, которая мягко облегает бёдра. Волосы зачёсываю наверх, в небрежный пучок, наношу макияж — немного туши, лёгкие тени, помаду нюдового оттенка. В зеркале я вижу себя — не ту Олю, что пряталась в библиотеке, но и не ту, что танцевала под луной в Париже. Просто Олю, которая пытается быть кем-то, кем, может, и не является.

Альберт встречает меня в коридоре, и его взгляд — восхищённый, почти благоговейный — заставляет моё сердце пропустить удар.

— Ты прекрасна, — выдыхает он, и я чувствую, как щёки горят.

Мне нравится это чувство — его желание, его тепло, то, как он смотрит на меня, как на чудо. Он помогает мне надеть пальто, его пальцы ненадолго задерживаются на моих плечах, и я чувствую лёгкую дрожь. Он открывает мне дверь машины, пристегивает ремень, и его рука случайно — или не совсем случайно — касается моей груди, а губы оставляют тёплый след на щеке.

Я хочу что-то ощутить. Хочу почувствовать жар, как с Рустамом, хочу, чтобы моё тело отозвалось, как тогда, в кухне, в душе, на кровати.

Но вместо желания — только острая необходимость выйти из машины, вернуться домой, запереться и ждать.

А вдруг именно сегодня придёт Рустам? А вдруг именно сегодня он найдёт время причалить в мой порт?

Эта мысль — как яд, который я сама вливаю в себя, и я ненавижу себя за неё. Альберт говорит что-то, его голос мягкий, но я едва слышу, глядя в окно, где московские огни мелькают, как чужие звёзды. Я улыбаюсь ему, киваю, но внутри всё кричит: я не твоя. Пока не твоя.

Мы с Альбертом почти опаздываем, пробираемся к нашим местам в театре в сплошной темноте, держась за руки, чтобы не споткнуться. Зал пахнет старым бархатом, духами и лёгким ароматом воска от свечей, которые горят где-то на сцене.

Я чувствую, как его пальцы сжимают мои — тёплые, надёжные, — и это успокаивает, но где-то в глубине всё ещё тлеет тревога. Мы усаживаемся, и свет гаснет, оставляя лишь мягкое сияние софитов. Как только начинается основное действо, все мысли — о Рустаме, о его фото, о его власти надо мной — мигом вылетают из головы. Это волшебство, которое я чувствую каждый раз, когда на сцену выходит Аня.

Её движения — плавные, как вода, её голос — чистый, как хрусталь, и я не могу поверить, что мы с ней одной крови. Она там, в центре света, а я здесь, в тени, и всё же горжусь ею так, что сердце готово лопнуть.

В антракте мы с Альбертом ходим под руку по фойе, где ковры глушат шаги, а хрустальные люстры отбрасывают золотые блики на мраморный пол.

Мы пьём шампанское из тонких бокалов, пузырьки щекочут горло, и я смеюсь, когда он рассказывает какую-то историю о своём дипломатическом приёме в Париже.

Его глаза блестят, он смотрит на меня, как будто я — единственная в этом зале, и я начинаю забывать, как с ним было весело и интересно. Его голос — мягкий, с лёгкой хрипотцой — обволакивает, как тёплый плед, и я ловлю себя на мысли, что вот такая жизнь мне бы подошла.

Спокойная, без драм, без этого постоянного ожидания, а потом ненависти, стыда и чувства вины перед самой собой. Без попыток отстирать кровь с простыней и ковра, без воспоминаний о том, как я кричала, билась, а потом растворялась в его руках. С Альбертом всё просто, чисто, как страницы новой книги, которую не страшно открыть.