Книга Соткана солью, страница 84 – Полина Раевская

Ну, извините, жизни своей может у меня и нет, а вот чувства, настроение – все-таки имеются. Я тоже человек, а не робот с неизменными настройками.

И будто в подтверждение с каждой секундой завожусь все больше и больше, чувствуя злость, обиду и какой-то необъяснимый стыд за свою отсутствующую жизнь. На волне этих эмоций пишу сообщение. Пусть и вру, но поставить дочь на место не помешает, к тому же гордость требует показать, что я не такая жалкая, как кажется со стороны.

“Что за истерика на ровном месте? К твоему сведению, своя жизнь у матери тоже есть. Я была на свидании, думала, что останемся в Нью-Йорке, но у моего спутника возникли дела, и мы решили вернуться обратно. Так что прежде, чем выкатывать претензии, сначала надо разобраться в ситуации и вообще не имей привычки кидаться на людей – это, как раз, больше похоже на бабушкины замашки.”

Стоит только отправить сообщение, как тут же начинаю жалеть. И зачем, спрашивается, повторяю ту же чушь, что и Красавину? Теперь ведь вопросов не оберешься.

И точно…

“Извини, я просто думала, ты обиделась(((”

Отлично, логика еще хлеще, чем у меня: не хотела тебя обидеть и поэтому решила обидеть наверняка. Что тут скажешь? От осинки, видимо, не родятся апельсинки. Дочь, тем временем, продолжает забрасывать смс:

“Ты не говорила, что у тебя кто-то появился. И кто это?”

Втягиваю с шумом воздух и едва не стону в голос, но теперь уж поздно. Назвался груздем – полезай в кузов.

“Мой инвестор” – отвечаю неопределенно, вынужденная продолжать свой спектакль. В конце концов, всегда можно будет сказать, что ничего не вышло.

“Это из-за него Дёнька вспылил?”

А вот это уже опасная территория, поэтому, сославшись на работу, спешу свернуть разговор. Олька, конечно же, недовольна и пишет, что мы еще обсудим эту тему, но мне главное, что не сейчас. Голова варит с трудом и в целом нужно успокоиться, да и как-то подготовиться к вопросам, которые непременно последуют, раз уж сочинила историю.

Прощаюсь с дочерью хоть и на вполне миролюбивой ноте с заверениями, что никто ни на кого не в обиде, а все равно с неприятным, липким осадком.

Это “у меня в отличие от тебя есть своя жизнь!” цепляет, как и вынужденное вранье. Может, перед дочерью и удалось сохранить маску, и какое-никакое достоинство, а по факту своей жизни у меня действительно нет. Точнее она есть, но требующая унизительных выдумок, чтобы не выглядеть совсем уж унылой, вымученной, закованной в жесткие рамки. И так от этого становится невыносимо душно и тошно, что хочется что-то сделать, пусть даже назло, вопреки, но сделать.

Уж очень неприятно, когда все знакомые смотрят и видят перед собой нечто предсказуемо-скучное, прочитанное на сто рядов и нуждающееся во внимании, которое каждый так и норовит презентовать, как сверхценность и благотворительность для несчастной меня.

Надоело!

Знаю, что наверняка пожалею, но теперь остаться у Богдана Красавина не видится чем-то совершенно неприемлемым, скорее, как шаг к тому, что Олька гордо зовет “своей жизнью”.

Взвинченная решительно иду в душ, а после, отгоняя сомнения, ложусь в хрустящую, пахнущую цитрусовым кондиционером, постель, уверенная, что не усну. Но стоит шторам блэкаут с шелестом проехаться по электрокарнизу, погружая комнату в кромешную темноту, засыпаю сразу же.