Книга Это по любви, страница 117 – Рина Райт

— Не смей мне больше делать больно.

Он замирает на мгновение — так, будто эти слова бьют точнее любых упрёков. Его взгляд становится тяжёлым, серьёзным.

— Не сделаю, — отвечает глухо. — Клянусь.

Он опускается ниже, и я целую его первой, позволяя себе снова быть живой.

Мы оба готовы, и когда он наконец-то входит в меня, это происходит осторожно, почти бережно, сантиметр за сантиметром, словно он у меня первый.

Наши взгляды прикованы друг к другу, когда он медленно выходит и снова подаётся тазом вперёд.

— Как же я скучал по тебе, Ника.

И в подтверждение его слов движения становятся уже глубже, сильнее, — и тут же он прячет лицо у меня в волосах, будто не выдерживает собственного чувства. Его дыхание горячее, тяжёлое; он держит меня за бёдра так крепко, что наутро останутся отпечатки. Кровать тихо скрипит, простыня собирается под моими пальцами гармошкой, и я вдруг ловлю себя на том, что перестаю думать. Вообще.

Остаётся только он — его ритм, его губы на моей шее, его тихое на каждом толчке:

— Моя… моя… моя…

Моё дыхание срывается на хриплые, бесстыдные звуки, которые я не успеваю контролировать. Тело отвечает ему без вопросов — как будто оно давно всё решило за меня.

Янковский ускоряется, у него нарастают короткие, злые вдохи — и вместе с этим во мне поднимается волна. Сначала тихая, потом всё сильнее, выше, как будто меня поднимает вода и уже не отпускает. Никита держит меня крепко, будто фиксирует на месте, и я слышу его глухой стон у моего уха.

— Давай…

И это звучит не как просьба, а как приказ, в котором слишком много отчаяния.

Меня накрывает. Резко, судорожно, до белых пятен под веками. Я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он шумно выдыхает и на секунду замирает, утыкаясь лицом мне в шею. Сердце стучит где-то в горле, в груди, в кончиках пальцев — я будто вся превращаюсь в один пульс.

Он выходит из меня не сразу — задерживается, как будто не хочет отпускать даже физически. Потом перекатывается на бок, притягивает меня к себе, накрывает нас покрывалом и прижимает к груди так крепко, что мне становится тяжело дышать, но именно это и успокаивает. Его ладонь медленно гладит мою спину — от лопаток вниз и снова вверх.

Я лежу, слушаю его дыхание, чувствую на коже жар и солёный запах после секса, и на секунду мне кажется, что всё правильно. Что так и должно быть. Что никакой Оли и двух месяцев не существует.

Но реальность возвращается всегда, и я всё-таки говорю то, что должна была сказать сразу — чтобы не обмануть ни его, ни себя:

— Ник… я не вернусь с тобой в Москву. — Его ладонь замирает в районе лопаток. — Я остаюсь в Смоленске. Я буду жить своей жизнью, — произношу тихо, почти шёпотом. — Я даю тебе время… но не поставлю свою жизнь на паузу.

Он молчит секунду, крепче обнимает, и я чувствую его короткий выдох мне в волосы:

— Я тебя услышал, — говорит ровно. И сразу — будто ему сложно признаться в следующем: — Могу ли я надеяться, что ты не влюбишься в того блондина… или в кого-то другого?

Мне становится одновременно смешно и тепло. Ревность Янковского — как неуклюжий комплимент: грубый, прямой, но честный. Я хмыкаю и целую его в колючий подбородок — коротко, почти нежно.

— Обещаю, в отведённые сроки не влюблюсь, — шепчу, чувствуя, как губы у меня улыбаются сами. — Но потом…