Книга Это по любви, страница 118 – Рина Райт

Никита не даёт мне договорить. Перехватывает меня крепче, будто не хочет слышать слово “потом”, и вдруг начинает щекотать мне бок — там, где я самая чувствительная.

— Янковский! — вырывается у меня, и я уже не могу удержаться — смеюсь задорно, громко, как будто во мне снова есть воздух.

Он тоже смеётся — коротко, низко — и продолжает мучить меня щекоткой, пока я не начинаю извиваться в его объятиях.

— Никаких “потом”, — бурчит он мне в шею, продолжая свою пытку. — Мне это слово не нравится.

— Прекрати… я сейчас… — задыхаюсь от смеха, утыкаюсь лбом ему в грудь, — я тебе обещаю… только ты…

— Только я, — он резко прекращает щекотку, переворачивает меня на спину и нависает сверху. Его глаза блестят упрямо и живо. — Даже когда ты в Смоленске.

Я замираю, перестаю смеяться и просто смотрю на него снизу вверх. Внутри расправляется тёплое, опасное чувство: будто между нами снова появляется нитка — тонкая, но настоящая. Я тихо выдыхаю:

— Только я… даже когда ты с ней?

Он каменеет. Улыбка исчезает, взгляд темнеет, становится жёстким и серьёзным — таким, каким бывает только правда. Его ладонь скользит по моей щеке, большой палец задерживается у губ, будто он собирается стереть эти слова обратно, как лишнюю, болезненную строку.

— Я не с ней, Ника, — отвечает тихо, но очень твёрдо. — И не буду. Не так, как ты думаешь.

Я не отвечаю. Потому что мне не нужны сейчас объяснения. Мне нужно, чтобы он понял, как это звучит для меня. Как это режет.

Ник наклоняется и целует меня уже без игры — медленно, глубоко, будто ставит точку в нашем споре. Я тону в этих приятных ощущениях и блокирую все мысли о ней и двух месяцах предстоящей разлуки. В данную минуту этого не существует. Есть только мы — и это отчаянное, сладкое сейчас, которое хочется удержать хотя бы на эту ночь.

Когда я сказала Янковскому, что останусь в родном Смоленске, я даже не подумала, чем буду заниматься эти два месяца. В тот момент мне было важно одно: не поставить свою жизнь на паузу ради мужчины, который сам попросил время. Я произнесла это для себя, чтобы не сорваться и не вернуться в прежнюю роль.

И только потом, уже на следующий день, когда Никита уехал обратно в Москву, ко мне пришло простое и неприятное понимание: а как именно выглядит моя жизнь здесь?

Это было глупо — не в смысле решения остаться, а в смысле того, что я не просчитала последствия. Сидеть без дела в Смоленске я не хотела. Искать работу на пару месяцев тоже было бы странно: нормальные места не берут “на чуть-чуть”, а бегать по подработкам ради того, чтобы просто занять руки или голову, — ну такое. Я уже наелась выживания.

Ещё со школы я знала: я не буду жить в Смоленске. Я слишком рано поняла, что хочу выбраться из провинции, слишком долго тянулась к большему — к ритму, к возможностям, к ощущению, что ты не заперт в одном и том же круге лиц и улиц.

Меня тянет в мегаполис. В шум улиц, в метро, в вечный поток людей, где никто не задаёт лишних вопросов и ты можешь раствориться, если захочешь. Тянет к кофейням на каждом углу, к вывескам, к огням вечерней Москвы.

А ещё я скучаю по Кате.

Поэтому когда спустя всего два дня Катя звонит и говорит, что тоже скучает, что моя комната до сих пор свободна и вообще: “ты серьёзно собираешься торчать в Смоленске два месяца, пока он там решает свои дела?”, я неожиданно для себя выдыхаю.