Книга Это по любви, страница 121 – Рина Райт

Мы с Катей живём в режиме "надо успеть". Её студия — уже не мечта, а реальность, которая меняется каждый день. Новые коробки, лампы, зеркала, кисти, бесконечные пакеты с маркетплейсов. Катя — вечный двигатель: то бежит, ругаясь, то смеётся, снимая сторис, то спорит с рабочими, а в это время уже листает палитру и отвечает клиенткам в директ.

А я впервые за долгое время чувствую себя не бесполезной. Я чувствую себя собой. Той, у которой есть голова на плечах, и она работает. Читаю договор аренды — и всё встаёт на свои места. Пункты, условия, ответственность — всё это логично, всё на своих местах. Я возвращаюсь к себе. К той, которая понимает, что одно правильно поставленное слово может спасти от тысячи проблем в будущем.

Катя, видя моё сосредоточенное лицо над бумагами, закатывает глаза:

— Ник, ты можешь говорить нормально? Что за “существенные условия”? Я что, собралась их нарушать?

— Ты — нет, — отвечаю я, улыбаясь. — Но жизнь любит подкидывать сюрпризы. А арендодатели — их неожиданно трактовать.

Она фыркает, хохочет и швыряет в меня свёртком малярного скотча. Я ловлю его на лету.

И в этот момент, среди запаха краски и Катиного кофе, мне по-настоящему тепло. Не от радиатора. Изнутри. От того, что я снова здесь. С ней. От этих наших дурацких диалогов, от её веры. От ощущения: мы вдвоём. Мы справимся.

Это и есть моя земля под ногами. Не купленная, не подаренная. Заслуженная. И она крепчает с каждым прочитанным договором, с каждым решённым вопросом, с каждым Катиным смехом.

С Никитой мы на связи каждый день. Иногда это пара сообщений: "Как ты? Не устала? Скучаю". Сухо, буднично — как отчёт. Иногда — долгие разговоры по ночам, когда я сижу на полу в своей комнате, прижавшись спиной к кровати, а он в нашей постеле, но кажется будто мы в одной темноте, а не в разных концах города.

Я держу дистанцию. Сознательно, почти болезненно. Это мой щит. Потому что стоит дать слабину — и я снова в том мире, где всё решает он. Его слово, его деньги, его спокойное я “разберусь”. А я сейчас учусь разбираться сама. Мне нельзя снова утонуть в удобстве чужой воли.

Он зовёт встретиться. Не раз.

— Я могу заехать, — говорит он, и в голосе нет требования, только предложение. — На час. Полчаса. Хоть пять минут. Хочу просто увидеть тебя.

Каждый раз я отвечаю одно и то же, глядя в стену:

— Нет, Ник. Мы договорились. Два месяца — значит два месяца.

Он злится. Молча. Я слышу это по тому, как сжимаются паузы, как слова становятся короче и жёстче.

— Ты наказываешь меня? — спрашивает он однажды, и вопрос висит в тишине между нами, тяжёлый и прямой.

— Нет. Я спасаю себя, — выдыхаю я. — И не хочу пока мелькать рядом с тобой. Не как “кто-то при тебе”. Я хочу быть просто собой.

Это правда. После всей той грязи с видео я боюсь лишних взглядов. Боюсь, что кто-то узнает, ткнёт пальцем, скажет: "А, это та самая…" Я не хочу быть сюжетом для сплетен. Хочу быть человеком. Не "девочкой Янковского", а Никой. Просто Никой.

— Твои вещи здесь, — напоминает он, и в голосе звучит что-то упрямое, почти собственническое. — У тебя есть ключи. Ты всегда можешь вернуться.

— Но там сейчас живёшь ты, — возражаю я тихо.

— Потому что здесь до сих пор пахнет тобой, — говорит он, и по голосу слышно: ухмыляется.