Книга Это по любви, страница 85 – Рина Райт

Она глотает, медлит долю секунды, но отвечает:

— Наверное, нет.

— Вот, — фиксирую. — И ещё: как думаешь, почему я сплю в твоей постели каждую ночь?

— Чтобы… мог трахать меня в любой момент? — пытается разрядить шуткой, слышу под этой улыбкой сомнение.

Хмыкаю, не отводя взгляда:

— И да, и нет. Да — потому что хочу тебя всегда. И нет — потому что мне реально невозможно спать без тебя. Мне кайфово с тобой. Разве это не понятно?

Она моргает чаще, чем обычно; вижу, как внутри у неё перетасовываются мои слова — по лицу это считывается легко. Скулы расслабляются, но по губам ещё ходит тень «а вдруг».

— Но…

— Без «но», Ника, — отрезаю мягко, без нажима. — У меня есть деньги. Я привык закрывать вопросы тех, кто «мои». И хочу тратить на хотелки и потребности своей женщины. Это не про «купил». Это про «могу и хочу». Разве это плохо?

— Женщины? — вскидывает бровь. — Уже не «девочки»?

— Моя девочка, моя женщина, — не ухожу в лирику. — Называй как хочешь. Суть не меняется: ты — моя. И точка.

Она хмыкает — не сдаётся, проверяет прочность каната между нами:

— А ты — мой?

— Даже не сомневайся, — говорю спокойно.

Ветер уже прохладнее, чем десять минут назад. Довожу плед выше, накрываю ей плечи, пальцы задерживаются у ключиц. Она не спорит — наоборот, слегка прижимается, как будто опирается.

— Спасибо, — шепчет.

Её тихая благодарность разоружает меня сильнее любых громких признаний.

Я смотрю на берег — огни, золотые дорожки по воде — и думаю простую вещь: да, я действительно привык решать деньгами. Это мой язык заботы: быстрый, эффективный, проверенный годами и отцовскими лекциями. Но рядом с ней он звучит не всегда к месту.

Она снова смотрит на меня — в этот раз прямо, без привычной защиты в глазах.

— Я не хочу быть вещью, Ник, — тихо. — Ни для кого.

— Ты и не вещь, — отвечаю тем же тоном. — Ни для меня, ни для кого.

На лбу у неё проступает маленькая складка — знакомый маркер: мысли пошли по спирали.

— Ника, у тебя остались вопросы? — спрашиваю. — Я хочу сегодня закрыть всё, что можно закрыть.

— Просто не понимаю, — уводит взгляд на воду, — когда изменились правила игры.

— Наверное, — не тороплюсь с ответом, — в тот момент, когда ты не сбежала, пока я был в другом городе. Когда мы созванивались каждый вечер. Когда ты присылала фото, а я пару раз едва не купил билет в Москву среди ночи. Когда я увидел в твоих глазах взаимность, — перечисляю спокойно то, что уже давно держу в голове как факты.

Она прикрывает глаза на секунду — длинные тени от ресниц ложатся на щёки. Когда открывает — я тону в этой голубизне, и всё остальное правда отступает.

— Я ведь не ошибся? — спрашиваю прямо. — У нас взаимно? Мне не показалось?

В груди глухо толкается сердце. Неприятно — как в боксе, когда ждёшь гонга и секунды тянутся, разрывая уши тишиной. И — ловлю странную мысль: когда со мной такое было в последний раз? Не вспомню.

— Нет, — качает головой и не уводит взгляд.

Внутренний шум гаснет будто по щелчку. Под рёбрами распрямляется тугая пружина, воздух становится глубже. Касаюсь костяшками её виска, убираю прядь, липнущую к щеке, просто смотрю в эти глаза, которые успокаивают лучше любых слов.

Она едва заметно улыбается — и этого достаточно, чтобы всё внутри «щёлкнуло» в правильное место.