Книга Это по любви, страница 87 – Рина Райт

Я ладонью — чуть крепче, чем надо — обвожу косточку его большого пальца; в ответ он легко сжимает моё бедро и бросает быстрый взгляд — на полсекунды, но этого хватает, чтобы я почувствовала: он меня считывает. Я выдавливаю улыбку, хотя понимаю — он прекрасно видит, что я не в восторге от компании его бывшей.

Нарочно, почти демонстративно, опускаю взгляд на его руку у себя на платье и накрываю её своей. Прикусываю губу и ясно осознаю: Оля прекрасно видит, где именно лежит эта ладонь. Пусть видит. От самой мысли под рёбрами расплывается странная, горячо-холодная смесь — собственничество (Ник теперь мой) и ревность (эта рука раньше касалась её). В висках гулко пульсирует, кожа на шее будто тоньше обычного, воздух в салоне пахнет его парфюмом и тёплой кожей — и это, с одной стороны, успокаивает, с другой — обостряет всё.

Мне не нравятся эти эмоции. Они делают меня слишком уязвимой, как будто плечи вдруг остались без пледа. Я ловлю себя на том, что дышу чаще, чем нужно, и заставляю грудную клетку выровнять ритм: вдох на четыре, выдох на шесть и сильнее переплетаю пальцы с его — как с собственным якорем.

Когда автомобиль Янковского сворачивает в тихий квартал, где я раньше никогда не бывала, я невольно рассматриваю всё глазами туриста: много стекла, аккуратные клумбы, тёплый свет в окнах. Современный ЖК — высокий, без лишнего декора; строгие фасады, у подъездов — мягкая латунная подсветка, которая делает камень «живым». У входа — стеклянный пост охраны: внутри лампа тёплого света, стопка журналов со скошенными уголками, термос на стойке. Я ловлю своё отражение в тёмном окне и думаю, что выгляжу собраннее, чем чувствую. И это хорошо: пусть хотя бы снаружи я — ровная.

Ник опускает стекло. Из поста выглядывает пожилой мужчина с выцветшим бейджиком и мягким, немного уставшим лицом. В голосе — уважение, замешанное на рабочей привычке:

— Добрый вечер, Никита Александрович. Для Ольги Валерьевны — посылка. Большая коробка, — кивает в сторону стойки, где и правда стоит внушительный ящик, перетянутый широкой липкой лентой.

Я не могу не отметить: Никита в этом доме — «свой». Его знают по имени-отчеству, шлагбаум поднимается без паузы, интонация охранника мгновенно становится на полтона теплее. Значит, бывал часто. От этой мысли внутри что-то дёргается гвоздиком — как заноза под кожей: вроде мелочь, а царапает. Я прижимаю лопатки к спинке сиденья, делаю глубокий вдох. Это не экскурсия по чужому прошлому.

Ольга подается вперед, чтобы обратиться к охраннику:

— Почему курьер не доставил до квартиры?

Отмечаю ее хмурый взгляд и голос «я привыкла к сервису».

— Курьер отказался подниматься, — спокойно объясняет охранник. — Я бы помог донести, но мне нельзя оставлять рабочее место.

— Прекрасно, — она закатывает глаза. — Как всегда.

Ольга открывает заднюю дверь и выходит. Делает шаг к стойке, но, подступив ближе, оценивает коробку — широкая лента, габариты, вес — и мгновенно понимает, что одна не справится. Разворачивается к Нику. Улыбка — мягкая, отточенная; в голосе та самая нота просьбы с примесью флирта:

— Ник, не мог бы ты помочь?

У меня внутри всё сжимается — не от коробки. От спектакля, которым она управляет легко, почти лениво. Я буквально слышу свой внутренний голос: «Не устраивай сцену на ровном месте, не превращай это в аукцион самолюбий». Ник смотрит на меня. Этого короткого, твёрдого взгляда мне хватает: он поможет и вернётся. Я просто киваю. Не против — хотя внутри кричит тихо и отчаянно: «Не уходи с ней!»