Книга Это по любви, страница 91 – Рина Райт

Когда смотрю на её лицо, когда она произносит «Пётр Вячеславович» (и эта официозная форма вдруг звучит почти нежно), понимаю, что очень за неё рада.

Лето в этом году стоит действительно тёплое. Я хожу по кухне в светлой хлопковой рубашке и льняной юбке, мама — пока ещё в домашнем лёгком платье. Она сегодня особенно красивая: кожа светится, глаза улыбаются. И я ловлю себя на том, что любуюсь ею как будто со стороны. Маме сорок пять — и она выглядит очень молодо, свежо, как после отпуска. Радуюсь, что у меня её гены, — пусть это звучит смешно, но от этой мысли радуюсь как девчеока.

На нашей кухне пахнет огуречной свежестью, зеленью и запечёнными овощами. Мы заранее решили сделать более «летний» стол: большой греческий салат с оливками и брынзой, курицу с овощами, две тарелки нарезки из помидоров, огурцов, редиски и сладкого перца, хрустящий багет. По просьбе Петра — окрошка на квасе: в огромной керамической миске уже остужается, а я себе отдельно смешиваю окрошку на воде с лимоном — мне, если честно, так нравится больше. В графине — домашний морс со льдом и дольками лимона.

Я стою по локоть в воде, мою виноград и помидоры черри, раскладываю их в фарфоровую миску, вытираю стол от капель, помогаю сервировать: лёгкая льняная скатерть, простые белые тарелки, мамины любимые тонкие бокалы, хлопковые салфетки — не «веером», а свободно, как она любит: «так живее», — улыбается мама, и в этом «живее» столько той лёгкости, которой ей долго не хватало. В середину ставлю вазу с астрами — в этом свете они почти светятся.

Ещё с утра я вручила свой подарок маме. Это небольшая капсула: стильный брючный костюм графитового цвета, платье-футляр тёмно-синего оттенка с аккуратным вырезом и шёлковая молочная рубашка. Когда мама примеряла и кружилась перед зеркалом, я легко могла представить, как она наденет костюм на педсовет, а платье — в театр. И на сердце от этого становится теплее.

— Как ты? — мама мельком заглядывает мне в лицо, пока достаёт из холодильника холодный квас. — Устала с дороги?

Потому что я спала только в поезде, а сразу после у нас начались приготовления.

— Немного, — улыбаюсь. — Но это приятная усталость.

Она кивает, и на секунду мне кажется, что видит больше, чем я говорю. Может, и так. Мамы умеют.

Мы сервируем стол в гостиной. Я уравновешиваю вилки и ножи по обе стороны тарелок, двигаю соль-перец ближе к центру, поправляю угол скатерти. Распределяю блюда по столу: греческий салат в большой прозрачной миске, курица с румяной корочкой на подставке, две яркие овощные тарелки, багет в полотняной корзинке, окрошка — на квасе и моё отдельное блюдо — на воде с лимоном.

Когда всё готово, мы с мамой переодеваемся. Я — в чистую светлую рубашку и лёгкие босоножки, мама — в своё летнее платье с запахом; с распущенными волосами она вдруг молодеет ещё лет на пять. Мне хочется сфотографировать этот момент — не для соцсетей, для памяти.

Звонок в дверь звенит неожиданно громко. Мама поправляет прядь у виска, бросает на меня быстрый взгляд — я киваю «всё хорошо». Иду к зеркалу в коридоре — банально, но нужно увидеть себя ещё раз: волосы на месте, на губах — бальзам, в глазах — спокойствие.

— Пётр Вячеславович! — мама произносит, открывая дверь, и её голос звучит чуть светлее обычного. — Проходите. Здравствуйте.