Книга Укротить дьявола, страница 106 – Софи Баунт

У стены стоит картина.

На ней я.

Пятнадцатилетний.

Паренек в джинсах, клетчатой желтой рубашке, кедах и с вечно приклеенной ироничной улыбкой. В те времена мне хотелось всем нравиться, делать вид, что я крутой, хотя на самом деле я был дико робким и нерешительным.

Изображение рикошетит по зеркалам в комнате. Ева поставила картину так, чтобы ее захватило как можно больше зеркал.

— Та самая картина?

— Ага, дарю тебе, – отвечает Ева у двери.

Девушка не заходит в комнату.

— Не хочешь меня видеть и решила избавиться от портрета?

— Хочу нарисовать тебя тридцатилетним, – пожимает она плечами. – Сейчас ты куда интереснее.

Я подаю ей руку.

— Если ты боишься зеркал, зачем поставила здесь портрет?

— Чтобы в них отражался ты. – Она неуверенно берет меня за руку, – тебя я не так боюсь.

Я притягиваю Еву к себе и подвожу к самому большому зеркалу на стене. Она опускает глаза.

— Смотри, – я приподнимаю ее голову за подбородок, – мы все как зеркало. Нас можно разбить и склеить обратно, но трещины останутся. Ты видишь их, когда смотришь на себя. Ты боишься не увидеть своего отражения. Я тоже. Я ношу слишком много масок. И боюсь, что однажды взгляну в зеркало и не увижу там себя. Но ты… та, кого ты видишь… девушка, которую называешь Ренатой… она ведь часть тебя, она хранит твою боль и воспоминания, понимаешь?

— Думаешь, если я ее приму, то все вспомню?

— Возможно. Не надо бояться зеркал. Мы боимся или любим не их, а самих себя.

— Ты сидишь здесь, когда тебе плохо, да? – опечаленно спрашивает она, вновь пряча глаза. – Чтобы никто не успокаивал. Когда человек страдает, только зеркало не улыбнется столько времени, сколько потребуется.

— Я прихожу сюда, чтобы избавиться от иллюзий. Напоминаю себе, что я есть. Я живу. Я существую… Ева, – я беру ее за руки, – я не тот, кто тебе нужен.

— Тогда почему я приехала?

Ее голос звучит едва слышно. На лице отчаяние.

— У тебя ложные представления обо мне, – уверяю я, сжимая ее ладони. – Ты пожалеешь о том, что со мной связалась, понимаешь?

— Да сколько можно? Замолчи уже! – Она вырывается из моих рук, едва не заплакав, убегает из кабинета. – Замолчи!

Отражения Евы бегут по стенам и потолку, возвращаясь к хозяйке, и я слышу голос, едва ли принадлежащий кому-то из живых, он смеется и повторяет: «Дух прошлого ожил и сердце сдавил, пора открыть тайну, что вечно хранил. Никто не простит, ведь судьба твоя – тлен, признайся, покайся, окончи свой плен».

Моя молодая версия смотрит на меня с портрета, широко улыбаясь, в то время как в ее более старой версии бушует ураган отчаяния, вырывая с корнем остатки самообладания.

Я нахожу Еву в спальне.

Она залезла под одеяло и укрылась с головой.

Сажусь на край кровати.

В комнате тишина.

Ева тихо поет под нос. Уже не первый раз. Иногда я садился под дверью, за которой ее удерживал, и слушал, надеясь узнать что-то важное. Я даже успел запомнить припев ее песни:

«Мы все… мы все… когда-нибудь проснемся… поднимется незримый занавес, и мир перевернется… я буду… я буду… я буду ждать тот день… мне больше не придется прятаться в тень… и если меня спросят, откуда я пришла… я улыбнусь и пропою: я здесь всегда была…»

— Извини, – вздыхаю я и глажу ее по ноге сквозь одеяло. – Хочешь пиццу?

— Хочу, – бормочет она, не вылезая из укрытия.